Александр Бобкин

Он был один из тех, кому город обязан (впрочем, “обязан” — смешное слово: наш город, как гопник, ни перед кем не чувствует себя обязанным, странным образом отмечая лишь имя “большого начальника”, которому действительно “обязан” уничтожением остатков своей старины) уникальной художественной ситуацией, сложившейся к концу 1970-х и определившей “духовный накал”, по словам Татьяны Высоцкой, 1980-х годов.

Саша был мыслителем, что своеобразно комментировал Виталя Карманов, в одном из бесчисленных разговоров на кухне сказавший однажды, пытаясь определить различия в их творческих методах: “Я пишу печенкой, а он (Бобкин. — И.Б.) головой”. Схема, разумеется, страдает одним большим изъяном — слишком уж все упрощает: Карманов тоже был сильным и оригинальным мыслителем, а у Бобкина в, кажется, до мелочей продуманных графических работах билось чувство тяжелой безысходности. Это какое-то странное, почти мистическое ощущение распада — утраты корней, связей между прошлым и современностью, данной нам в каких-то исковерканных ощущениях, стало доминирующим в его творчестве.

Как справедливо писала искусствовед Лариса Данилова, его ностальгия поначалу была “теплой” — в смысле она воспринималась как некий свет из прошлого. Однако очень скоро разрыв между прошлым и настоящим становится просто трагическим. Причем сам Бобкин “в сейчас и здесь” раз за разом выводит себя в шутовском колпаке с бубенцами либо верхом на осле (графическая работа существует в двух вариантах, один из которых — в цвете). Но приносит ли утешение поиск идеала “в других временах и пространствах” (Бобкин много путешествует по Хакасии, Туве, Туркмении)? И да, и нет.

Нет, потому что результат истории — неизбежный распад и утрата связей с прошлым. Огромное пространство пустыни (Туркмения) со всеми ее тайнами — лишь задворки грязной цивилизации, вовсе не собирающейся эти тайны разгадывать, а заваливающей ее производимым мусором. На развалинах великой истории живут люмпены, ее величия даже не подозревающие.

И да, потому что это повод отыскать (расшифровать или изобрести?) некий универсальный язык (праязык?), который помог бы восстановить утраченную связь времен.

Наверное, сказанное выше — громоздко по языку и неловко в средствах выражения. Но как сказать об Александре Бобкине иначе?