Афганский синдром
Двадцать пять лет назад ее отправили на войну. В миф об “оказании интернациональной помощи демократической революции в Афганистане” к концу четвертого года ожесточенных военных действий уже мало кто верил, летающие “черные тюльпаны” со скорбным грузом “200” на бортах делали реальность еще более очевидной. И все же, когда Наталью Чулкову вызвали в военкомат и настойчиво потребовали написать заявление о “добровольной” отправке в горячую точку, она, не вслушиваясь в высокопарные речи “о долге и чести”, согласилась на командировку, хорошо понимая, что там опасно, но там действительно нужны медики. “Почему не я?” — спросила Наташа у отца, и старый солдат, ветеран Великой Отечественной просто сказал: “Езжай”. На ту пору ей было тридцать лет.
В женской консультации № 2 от родильного дома № 1, где она последнее время работала акушеркой, ее сразу отпустили. Чулкова, как опытная медсестра-анестезистка, “закрыла” брешь в разнарядке, в Афганистан ехать никто не хотел, обещанные льготы и высокие заработки мало кого прельщали. Там стреляли не понарошку. За месяц до отъезда скоропостижно умерла мама Наташи, но документы были уже готовы, и 2 декабря 1983 года она “выбыла” из Новокузнецка. Только 2 февраля после пересылки, инструктажей и распределения Наталья с несколькими медиками, собранными по всей стране, из Ташкента полетела в провинцию Шиндант. “Самолет был транспортный, — вспоминает Наталья Алексеевна, — сидели прямо на ящиках с боеприпасами. Смеялись еще, как Мюнхгаузен на ядре, но когда приземлились — было не до смеха”. Бескрайняя голая степь с одиноким ветхим зданием аэропорта, ни других строений, ни людей, и только в часе езды единственный островок цивилизации — советский госпиталь. Он состоял из множества щитовых модулей, окруженных забором с колючей проволокой.
Конечно, Наталья предполагала, что домашнего уюта здесь не будет, но к тому, что увидела, была не готова. Под жилье были отведены 3-5-местные комнатки с железными кроватями, столом и несколькими табуретами, они насквозь продувались ветрами, афганская зима, к удивлению, оказалась очень холодной. Обогревателей не полагалось, как и плиток, но их правдами-неправдами устанавливали, выданные тонкие одеяла почти не грели, да и пищу, как оказалось потом, пришлось готовить самим. Кормежка служащих, к которым относился и средний медперсонал, значительно отличалась от офицерской и даже от солдатской. Мороженую капусту и консервированный картофель из банок, приготовленные без единой жиринки наполовину с огромными мухами, летающими повсюду тучами, есть было невозможно. “Так что чеки, — рассказывает Наталья Алексеевна, — которые нам выдавали в качестве зарплаты в Афганистане, тратились в продуктовом магазинчике при госпитале. И лишь тогда, когда разносилась весть, что в столовой дают лапшу, мы бежали туда наперегонки. На тех же плитках кипятили свои халаты. Раз в неделю мылись в бане, деревянный туалет с тремя дырками в полу стоял за “колючкой”, им пользовались все и зимой, и летом”.
Из таких же щитовых модулей состояли отделения: хирургическое с реанимацией, терапевтическое, самым вместительным было инфекционное отделение, включающее в себя пять модулей, оно всегда было переполнено. Шиндант не зря называют “долиной смерти”, в одном из походов там от инфекционных болезней полегла вся армия Александра Македонского. Сам воздух был пропитан заразой, гепатитом переболели почти все. Не минул этот недуг и Наталью. Афганцы его за болезнь не считали, желтые, изможденные, в калошах на босую ногу, закутавшись в грязные одеяла (нищета была ужасающей), они кто на ослике, а зачастую пешком, брели в госпиталь сами и вели своих таких же истощенных детей лечиться. Для них были организованы специальные дни приема, самых больных укладывали в госпиталь.
Работали медики буквально на износ. Особенно нехватка кадров чувствовалась в хирургическом отделении после крупномасштабных боевых операций, раненых везли помногу. Приходилось трудиться сутки через сутки, не успевая отдохнуть и выспаться, а платили только ставку, давили на сознательность — “у страны нет денег”. Даже если ты на законном выходном, разве не побежишь встречать очередной транспорт с ранеными после очередной зачистки? На ноги поднимался весь госпиталь. Когда заканчивались запасы крови для переливания, медики брали ее друг у друга, только и слышалось: “С первой группой — на выход! Третья — готовьтесь!” Ранения были тяжелые, 50-градусная жара летом, и если вертолеты “на большую землю” задерживались, у бойцов начиналась гангрена, отек легких. Молоденькие солдатики умирали в страшных мучениях. “Лежат, маму зовут, — горестно вздыхает Наталья Алексеевна, — посидеть бы с ними, за руку подержать, но снова в операционную зовут”. Про золотые горы уже и не вспоминали, доработать бы до конца командировки, выдержать весь этот кошмар. Страшное напряжение моральных и физических сил, нечеловеческая усталость.
Однажды с гор душманы привезли истекающего кровью четырнадцатилетнего мальчишку с ранением в живот. Он оказался сыном какого-то главаря. “Не спасете, — пригрозили, — вырежем весь госпиталь”. Врачи понимали, что пацан обречен, но, пожалев ребенка, сделали сложную операцию, ночью он умер — сепсис. Тогда обошлось без кровопролития, но пуля, лишь только с гор спускалась темнота, могла прилететь в любой момент.
Были случаи, когда некоторые, забыв “о клятвенном обязательстве”, которое подписывал каждый вольнонаемный вместо воинской присяги, не возвращались из отпусков. У Натальи, что скрывать, тоже такая мысль закрадывалась, когда она чуть живая после гепатита и мучавшего паратифа приехала домой в Новокузнецк в отпуск. “Перед отъездом в Афганистан я была девушка в теле, — улыбается она, — носила пальто 52-го размера, теперь я им могла обернуться дважды, пришлось менять на 46-й. Видимо, зная настроение людей, ко мне несколько раз за отпуск приходил работник военкомата и интересовался, не собираюсь ли я остаться дома”. Как ни странно, оказавшись в мирной жизни, она всей душой была там, в Афгане. Беспокоилась, как управляются без нее, знала, что ждут, спешила выполнить наказы подруг и коллег, набивала чемоданы дефицитной в Союзе гречкой, тушенкой, сгущенкой. “Чемоданы еле доволокла, — смеется она сейчас, — очень уж хотелось девчонок порадовать”. Сколько у них там радости-то было? Встанет “безнадежный” на ноги — радуешься, а он-то как счастлив — руки целует, благодарит; привезет боец с гор букетик махровой афганской сирени — радуешься, вокруг-то выжженная степь, ни деревца, ни кустика; выжила после взрыва от брошенной в палату гранаты медсестра Зоя Фадеева (Паутова) — настоящее счастье. Зое потом дали медаль “За отвагу”, наградами служащих не баловали, опять же о долге перед родиной напоминали, обязанностях. Почетная грамота “за добросовестный труд, самоотверженность в выполнении интернационального долга” — единственная награда Натальи Чулковой за два года войны, но и она в их большом коллективе медсестер оказалась единственной.
Были и такие, для которых эта война была, “как мать родна”. Лоснились от сытых харчей, спекулировали чеками, не брезговали при зачистках барахлом из афганских домов и духанов. Не стесняясь подчиненных, один из особистов чуть ли ни каждый месяц огромными багажами отправлял тюки с тканями и коврами жене в Ленинград. Шептались все, а в лицо сказать, пристыдить не решались. “Вот мне и моим девчонкам, — говорит Наталья Алексеевна, — и обидно, когда мы просим, чтобы вернули нам хотя бы те льготы, которые были у нас раньше. Отмахиваются: не положено, мы вас туда не посылали, сами поехали — кто за деньгами, кто за мужиками. Язык же поворачивается!”
Как же не посылали? И не обстрелянных мальчишек, и девчонок в медсанбаты и госпитали, которые наравне с военными прошли через пекло войны, нажили болячки после изнурительного труда, вирусных гепатитов, малярии. И они потом, вернувшись домой, с трудом приспосабливались к условиям стремительно меняющейся жизни совсем другой страны и хотели назад в Афганистан. Чтобы оправдать это, придумали “афганский синдром”.
Ветеранов Афгана очень много, но женщин, приравненных к ним, раз два — и обчелся. Но если государство взяло на себя право распоряжаться их судьбами, значит, оно и должно за них отвечать, вспомнить о своем “долге и чести”.