Блоги

Квасный патриотизм

Максим Евстропов с утра чинил старенький транзисторный магнитофон. Солнечные лучи упирались в письменный стол, поджаривая радиодетали и нехитрый инструмент, вспыхивая на облезлой фальш-панели и на никелированном медицинском пинцете.
Наконец-то дошли руки — катушечный валялся под кроватью уже пятый год. Повод наладить его был веским. После многих лет поиска Максим всё-таки нашел магнитофонную запись того самого концерта Владимира Высоцкого, на котором ему посчастливилось быть.
Он вспомнил — февраль семьдесят третьего, когда в город приехал (представить трудно!) сам Высоцкий. Увидев в местной газете более чем скромное объявление, Максим счёл это неуместной шуткой редакции. На следующий день, взяв отгул, с утра был на крыльце драмтеатра. Несмотря на ранний час, народу пришло видимо-невидимо. Но вот дубовая дверь открылась и… Дальше, наверное, нет смысла и пересказывать — Максим мог бы сравнить это с фильмом Евгения Евтушенко, увиденным много лет спустя. Фильм назывался . Когда Максим смотрел его по телевизору, его охватило какое-то странное чувство: он уже видел всё это, более того, сам чувствовал этот напор толпы ребрами. Потом догадался: так же было за билетами на Высоцкого. Заветный билет он тогда так и не купил. Толпа подняла его, здорового двадцатилетнего парнину, понесла и больно шваркнула о мраморную колонну. Он вырвался из лап чудовищной человеческой стихии без шапки, без шарфа и пуговиц.
, — философски сказал себе Максим и так, косматым, пошёл домой. Но на следующий день судьба всё же улыбнулась ему лучезарной улыбкой.
Какой-то псих, очкарик-студент окликнул его на улице и предложил (с ума сойти!!!) билет на Высоцкого. У него, видите ли, перенесли экзамен и он не может (давай быстрее билет!) пойти на концерт. Псих в квадрате!! Экзамены приходят и уходят, а Высоцкий — раз в жизни…
Где только Максим не искал потом эту плёнку: и у записных коллекционеров бардовской песни, и в городском КСП. Обращался и к тогдашнему звукорежиссёру театра, где выступал Высоцкий. Должна же быть!
Запись существовала, но… выхолощенная парнями из КГБ, после обыска на квартире звукорежиссёра. был стёрт. Остались только песни без характерного Володиного комментария. А как он говорил! Каждое его слово, каждая интонация его голоса била под рёбра. И какой сарказм! Какой неудобоваримый для властей юмор!
Максим помнил, что в первых рядах тогда сидели ребята с переносными катушечными магнитофонами. Затаив дыхание, с неописуемым восторгом они тянули коробочки-магнитофоны туда — на сцену, к своему кумиру. Владимир Семенович, помнится, ещё завёлся с одним, который громко щёлкал переключателем.
Как гордился тогда Максим, что именно в его родном городе Высоцкий выступил с афишей, кажется, первой тогда в его жизни. Афиша была, правда, аскетичной, но большой — настоящей. Максим был страстным патриотом своего города. Бывая в других местах, в отпуске ли, в командировке ли, в разговорах даже случайными попутчиками, он непременно вставлял, а вот у нас, в нашем городе…
Максиму очень хотелось заиметь ту самую запись концерта, где Владимир Семёнович, обращаясь к зрителям, говорил, дескать и не знаю, как к вам обратиться: дорогие новокузнечи, новокузнецкцы… Но мне подсказали: дорогие новокузнечане. Максима прямо распирало от гордости, что он и есть один из этих новокузнечан, и Высоцкий обращается именно к нему.
Максим, конечно же, понимал, что всякий артист придумывает какую-то запевку, чтоб пообщаться со зрителем, если удается, накоротке. Но это был не всякий артист — Высоцкий. Ему наверняка никто ничего не подсказывал — Максим безоговорочно простил поэту невинную придумку…
И вот теперь драгоценная плёнка лежала в ящике письменного стола. Сейчас излажу маг… и понеслась!
Максим смахнул со лба крупные капли пота, потянулся и стал расстегивать пуговицы рубашки. Ну и денёк выдался! Духовка, а не комната! Он задёрнул ажурную занавеску — всё не так жарит.
— Завтракать будешь, Макс? — донесся из кухни голос жены. Она пекла оладьи.
Аппетита не было. Хотелось хлебнуть чего-нибудь холодненького.
— Окрошечку бы сварганить, — прокричал в ответ Максим, тыча паяльником в схему.
— Ну, если так — дуй за квасом.
— подумал он, подув на пайку и выключая паяльник. Покладистый он был мужик — долго не рассуждал.
Сунув босые ноги в сандалии, он убедился на месте ли курево. Антонина в это время протирала мохнатым полотенцем алюминиевый трёхлитровый бидон.
Бочка с квасом парковалась за углом.
, — подумал Максим, предвкушая блаженство от приятно сводящего челюсти напитка.
Разливальщица-продавец, рыхлая, плохо причёсанная дама в белом помятом халате, сидела у бочки, широко расставив полные ноги. От неё вилась рваная змейка жаждущих квасу покупателей. Человек двадцать, не меньше. По беспокойным телодвижениям любителей окрошки, по скрипу их бидонов, Максим понял, что квас в бочке кончается. Подойдя ближе, он заметил, что хозяйка уже подложила под сцепку пару кирпичей для наклона бочки.
.
Прошло минут пять. Струйка кваса вроде бы не уменьшалась. Постепенно Максим стал успокаиваться — может, и хватит.
Квас-то хоть хороший, — услышал он голос стоящего впереди чернявого парня. Чернявый говорил вполоборота, и Максим видел только его сломанный нос и угреватую шею. Максим даже не понял: ему ли адресован вопрос — смолчал.
— Я тебя спрашиваю, братан, — снова загудел чернявый.
Максим хотел строго и даже официально урезонить чернявого, дескать, не припомню когда и где мы с вами пили на брудершафт — Максим не переносил подобного панибратства. Он уже открыл рот, но чернявый опередил:
— Барахло, наверное. Вот у нас, в Бийске, квас, что надо!
— Вы же наш не пробовали. Откуда вы знаете? — не выдержал Максим, чувствуя каждой клеткой нестерпимую неприязнь к чернявому. Худо сказать о нашем квасе — всё равно, что плюнуть в душу. Хороший у нас квас, как и многое другое.
— Да брось ты, братан. Откуда хороший? У вас в районе, слышал, и зерно-то только фуражное. А квас-то — хлебный. Понимать надо!
— Ну, это сказки венского леса, — парировал Максим. Ты что и хлеба нашего не едал? — Максиму стало не до этикета. Нападки, даже где-то отчасти и справедливые, на всё местное он расценивал, как личное оскорбление.
— Не успел ещё. А вот бийский наш квасок — с хмелем что ли его готовят? Аж горло дерёт. А что ваш? Я во по пене вижу, что слабоват. Да и воду вы из Томи хлебаете — не из Катуни. Что? Съел?
— Послушай ты, профессор кислых щей, — начал было Максим, но осёкся, видя как чернявый сразу затих, даже присел и медленно стал поворачивать к нему остальную часть лица.
— Как ты сказал? — ехидно сморщившись выпалил он, видимо, усмотрев в словах Максима нечто большее, чем название старинного русского рода шипучего квасу. — Отойдём, братан.
С удовольствием, — не раздумывая сказал Максим, хотя его, удовольствия, выяснять отношения с этим наглецом он никак не испытывал. К тому же чернявый был, кажется, под ?- Максим разнюхал водочный запашок.
— Так чего я профессор? — нараспев завёл чернявый, когда они отошли к газону. При этом он больно наступил башмаком на сандалии Максима.
Уж этого-то стерпеть было никак нельзя. Максим коленом поддал в пах обидчику и ахнул его по башке пустым бидоном.
Чернявый сначала сложился пополам перочинным ножом, потом, матюгнувшись, коршуном бросился на Максима, произведя захват его головы. Минуту попыхтев, они свалились в зелень газона. Чернявый лежал на спине, но мёртвой хваткой под согнутым локтём держал голову Максима, а тот, в свою очередь, делал замысловатые эволюции ногами, стараясь упереться и вырваться из ненавистных тисков.
Очередь голосила, но не делала попыток разнять дерущихся. Но вот интеллигентная с виду пожилая женщина, молча подойдя к шевелящемуся клубку, стала степенно выливать на него квас из пластиковой банки. Надо же, не пожалела ни напитка, ни времени, затраченного на его приобретение. Сердобольный у нас всё-таки народ! Справедливый. Разнять драчунов — святое дело.
Разняли… Чернявый, тяжело дыша и отплёвываясь, поднялся и в очередной раз разразившись тирадой по матери, вразвалочку пошел вглубь двора.
— В гробу я видел ваш квас, — громко проскандировал он. Если б не кочерыжка, которая послала меня за ним…
Договорить не дали. В разноголосице гоготавшей очереди можно было лишь уловить: иди, мол, милок, с добром!
Максим, отряхнувшись и запахнув рубаху, лишившеюся пуговиц, поднял с асфальта бидон. Очередь, между тем, подошла?- хватило-таки квасу. Максим присел на скамейку перед своим подъездом. Руки заметно дрожали, но угрызений совести не было. За правое дело сражался, дав справедливый отпор хулителю городского квасу. Кстати, о квасе. Максим открыл крышку бидона и припал к защищённому и отмщённому напитку. Ничего не скажешь — отменный квас.
Ополовинил бидон. Закурил. Который час? Максим привычно глянул на часы, вернее, на то место, где они обычно покоились. Он никогда не расставался со своей , в воду нырял, даже на ночь не снимал.
Но часов на привычном месте не было. Максим вернулся на место ристалища, обследовал каждую травинку, поковырял носком сандалии каждую кочку — пусто. Наверное, кто-то уже подобрал драгоценный трофей. Наблюдательный у нас народ — хозяйственный. Ворон по верхотуре не считает — с земли кормится, как домашняя птица. Смотри под ноги — не пропадёшь.
Занеся на кухню остатки кваса, Максим прошмыгнул в спальню, снял рубашку и светлые брюки со следами зелени — следами ратоборства, и запихал всё это в корзину. Так в трусах проследовал к письменному столу и включил паяльник…
— Окрошка готова, Макс, — прокричала с кухни жена. — На полный бидон денег не хватило?
— Пролил дорогой… От поспешности. А вообще, я сыт.
— сквозь зубы цедил Максим, выпаивая их схемы выходной триод.
— Нет, ребята-демократы, только квас, — уже бодрым голосом спел он, на ходу перефразируя слова песни незабвенного Высоцкого.

Александр Замогильнов

admin 30 Мар 2017 года 3285 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *