Публикации

Льётся песня с переливом, жизнь проходит с перерывом

«Я, Шавшаев Владимир Петрович, сын собственных родителей, родился по их желанию, умру по сокращению штатов», — представляется он браво, на минутку отложив балалайку. В миру он Петрович, неугомонный, деловой, настоящий русский мужик, мудрый от земли, в меру хитер, языком востер. Про таких говорят: «Была бы охота, всегда найдется работа». Ему без малого шестьдесят лет, о жизни Владимир Петрович говорит как о песне, в которой много куплетов.Брат
Родился я в селе Учул, которое тогда в пригороде Сталинска (ныне Новокузнецка) было центральным, в крестьянской семье. Мама была дояркой, отец рано помер, ставил меня на ноги старший брат Петр Максимович Караваев. Был он на одиннадцать лет меня старше, батя его погиб, а мама вышла замуж за моего папку. Петя с детства хорошо рисовал. Откуда у него такой талант, и не знаю. Бывало, еще пацаном добудет краски какой-нибудь, нарисует на тряпицах всяких Аленушек на камне да Иванов-царевичей с серыми волками и едет в Сталинск на базар. Продаст «картины», купит саечек городских, сахарку и везет мне. Однажды он торговал своими творениями, а мимо дядечка идет. «Ух, ты! — удивился, — кто рисовал?» «Я сам», — говорит братка. Купил дядька все чохом, потом расспросил Петю о житье-бытье и в «дети» к себе позвал, обещал на работу пристроить и настоящие краски дать. Мать как узнала — в слезы, жалко сыночка отпускать из дома в четырнадцать лет, а братка уперся: хочу рисовать и все.
Стал Петя работать маляром в ТЮЗе, был такой театр рядом с КМК. Потихоньку рисовал. Как-то пришлось ему помогать в обустройстве областной выставки, которая проходила в фойе кинотеатра «Октябрь». Попросил он у начальника худфонда разрешения свои картины выставить. А тот — куда тебе. Но братка все равно незаметно пару пейзажиков повесил. Ходит комиссия, оценивает. О! А это чьи работы? Начальник мнется: да это нашего маляра. Пете дали первую премию и путевку в санаторий.
Потом он уехал в Москву, учился в Строгановке. Там уже раскрыл свой талант полностью. Известным стал. Много работал, книги оформлял своими иллюстрациями, и детские, и взрослые — Пушкина, Есенина. А к нам за впечатлениями ездил. Где он в Москве хомут настоящий увидит, лошаденку, баньку кособокую? Все деревенское у него с Костенкова срисовано. Вот какой у меня был братка, не стало его в прошлом году.
Гармошка
Брат мой всегда завидовал мне, что я на гармошке здорово играю. Это у меня от отца, он еще и на балалайке и мандолине виртуозничал и пел замечательно. К гармошке я с пяти лет подкрадывался. Своей не было, жили мы бедно. А тут брату двоюродному купили, он только за ворота, я шасть к гармошке и пиликаю мал-мала. Он один раз застукал меня, дал такого пенделя, что я аж в окошко вылетел. Но как-то я его, умаявшегося от игры на гулянке, подменил. Вот тут и настал мой час. С тех пор без гармошки как без рук.
На всю жизнь запомнил день, когда у меня появилась своя. Лето, теплынь, поляна вся в цветах, и по ней идут мои мама и брат и гармошку несут новую. Специально в город ездили. Сколько радости было.
Хороший инструмент — он только в хороших руках поет. Однажды иду я с работы, уже отцом семейства был, и встретили меня два мужика. «Правду говорят, что ты первый гармонист на деревне?» — спрашивают. Я им: ‘Могу доказать». Вынесли они мне гармошечку, смотрю, грязная, запыленная, но отменная — шуйская. Как дал я жару: «У меня, у молодца, ловкая фигурочка. Неужели не полюбит никакая дурочка?» Похвалили они меня, а я — гармошечку. Покупай, говорят. Да откуда у меня такие деньжища, знаю, дорогая она. А они мне — бери за 100 рублей! Я, не моргнув глазом, всю зарплату и выложил. Жена только вздохнула, но ругать не стала, мы же с ней на пару песни пели.
Сейчас вот с концертами повсюду ездим, я со своей гармошкой везде желанный гость. Бывает, на ферме, чтоб девчат повеселить, выйду плясать, найду место понавозистее, как начну каблуками колотить, только брызги в разные стороны. Девчата визжат, а я для смеху еще сильнее притопну.
Работа
После школы я подался в шахтерское училище. Хотел много зарабатывать, маме помогать. Учился хорошо, на одни пятерки. После армии работал на шахтах «Байдаевская» и им. Орджоникидзе. Женился. А тут супруга прихворнула, и врачи посоветовали ей жить в деревне. Поехал я по окрестным селам. Куда только не мотался: то работы нет, то жить негде. Услышал, что в Костенкове дом продается, приехал, посмотрел: красота кругом, раздолье, Чумыш. Все — остаюсь здесь. Сначала завхозом при больнице был, шоферил, дорос до завгара, потом меня бригадиром полеводов поставили. Как-то вызывает меня председатель колхоза: «Петрович, мужик ты работящий, решили назначить тебя управляющим центральной усадьбы». Во как! И пошла у меня жизнь лесенкой, что ни год — новая ступенька. Сначала председатель взял меня в замы. Недолго думая, чтобы соответствовать должности, я сельхозинститут закончил по специальности экономист.
Потом меня партийные товарищи порекомендовали в председатели сельсовета. Вот где пришлось повкалывать. В каждой деревне свои болячки, работы невпроворот. Народ идет, кулаками стучит. И правильно стучит, по-людски и в деревне хотят жить. А денег-то нет. Надо было выбрать самое главное из самого нужного. В Костенкове, например, это был мост через Чумыш. Всю жизнь его там вброд переходили, сплошная маета. Вот сход и решил — будем строить мост.
Мост
Как известно, рядом с Костенковым много баз отдыха и дач. Прикинули мы в сельсовете, чьи они, и поехал я по предприятиям сговаривать руководство на строительство моста. Обещали помочь. Заказали мы проект. Расписали задания по предприятиям. Время идет, а работа стоит. Я в горком партии к Ленскому. ‘Альберт Иванович, ваши организации отдыхают, помогите дело с места сдвинуть, не шевелятся». «Расшевелим, — говорит, — ты, если что, действуй». Я побегал, поуговаривал, подождал еще, сделал последнее предупреждение, что не пущу машины через реку, и одним прекрасным субботним утром начал действовать: поставил около брода знак и участкового. Машины, автобусы с отдыхающими едут, а там «кирпич», страж порядка у непокорных номера снимает, права кучкой складывает.
В понедельник утром звонок из сельского райкома партии, голову обещают снять. Говорю, приезжайте, снимайте, мне ее и так за то, что вот уже четыре года мост поставить не могу, селяне оторвут. Ваши, между прочим, избиратели, товарищ первый секретарь, они на сходе сказали, что как выбрали вас в депутаты, так и переизберут. Положил трубку и пошел на всякий случай на жену родную последний раз поглядеть. Приехал секретарь, пыл у него после «экскурсии» к Чумышу поостыл. К вечеру секретарь привез представителей всех предприятий, пошумели, покивали друг на друга, но утром на реке уже работал экскаватор. Только зачерпнул он первый ковш, так я, как и обещал, знак и участкового убрал.
А мост — вон он, в 121 метр, стоит. Кто помнит, как мы его строили, до сих пор при встрече на нем благодарит.
Увлечения
Я всю жизнь кроме работы заделье себе искал. Гармошка, само собой, ни один праздник без меня не обходился. Партийная нагрузка у меня была — петь в хоре, ходил пел потом уже в охотку. Бывало, как затянем: «Располным-полна моя коробочка…», да так слаженно, аж мороз по коже.
К спорту с малолетства пристрастился. А как не пристраститься, школа была за пять километров, летом наперегонки бежали, зимой — на лыжах. Увидел раз как штангу жмут, тоже решил силы накачать. Подобрал ось от телеги, срубил два чурбака потяжелее, вбил их и начал тягать. Вон я какой справный, здоровый, оглоблей не перешибешь.
О, кстати, про оглобли. Мечтал я о своем коне. Показали мне одного. Прошел он многие наши костенковские дворы. Нигде не приживался Белоногий, больно крут был и непокорен. Ну, думаю, я тоже крутой. Приручу. И приручил, даже имя ему поменял на ласковое — Малыш.
Приезжает ко мне однажды друг в гости, пока жена стол собирала, я ему — давай кума попроведуем. Запряг коня, повалились мы в телегу, я Малышу: «Вези до кума!» — и вожжи бросил. Побежал мой конек по улицам и переулочкам, кум далековато жил. А гость удивляется, неужели привезет? Я ему:спорим на литр? Ударили по рукам. Малыш не подвел, вскоре у ворот кума остановился. Гость ошалел, вот это да! Гони в магазин. Мы развернулись, я Малышу: «Вези в магазин!» Не знал мой товарищ, что эту дорогу Малыш лучше всего знал, я его, когда купил, еле отучил, с любого пути к сельмагу поворачивал.
Мы с ним и на покосы ездили так же, у меня их два было. Скажу, едем в Рушенцево, туда и привезет. Я кошу, а его отпускаю погулять, но предупреждаю, чтобы к обеду был. Непременно прибежит, издалека ржет, предупреждает, знает, что я сахарочек ему припас. Украли у меня его лихие люди…
Сегодня
Во времена перестройки начались всякие выборы, вроде как демократия. Меня народ опять в сельсовет ставит, а наверху велят еще одного председателя выбирать, я вроде как исполнительная власть, а тот будет законодательная. Я на дыбки, люди-то что скажут: то один в конторе штаны протирал, то двое будут. Тогда хоть десять бы председателей поставили, ничего доброго бы не вышло. Разваливалось хозяйство на глазах, ни денег, ни работы настоящей. Помучался я так и самоотвод взял. Хотел предпринимательством заняться, кусок земли брошенной присмотрел, но, побегав пару месяцев по инстанциям, понял, чиновники крепко за «дело» взялись, мне их не одолеть.
Занялся я домом, пчелок развел, хрюшек. С ними потешная история приключилась. Надоело мне за ними дерьмо вывозить, я и давай его в огород на картошку выплескивать. Пришла как-то соседка: «Петрович, чем это ты поливаешь, что у тебя ни мух, ни колорадского жука нет?» Так это, говорю, специальный состав сделал. Какой? Секрет. А сколько стоит ведро? Давай десятку по-соседски. После городские ко мне с ведрами потянулись. Я это дело на промышленную основу поставил. Бак с крантиком сварил, наболтаю и торгую на разлив, все чин чинарем. Что уж там в этом составе, досконально не знаю, но насекомые дохнут.
Но скоро надоело мне ковыряться на своем огороде, пошел к новому председателю сельсовета, говорю: «Шея есть, хомут бы надо». А он мне — вакансий нет. Ну, нет так нет. А тут ко мне из отдела культуры по старой памяти приезжают и, как бы между прочим, намекают на сельский клуб, в котором тишина поселилась. А что, думаю, мне не привыкать по ступенькам прыгать. Попробую.
Начали потихоньку в селе петь и плясать, увлеклись, даже некогда было придумать название ансамблю песни и пляски. Когда коллективу дали звание «народный», он безымянный был. А вот детскую оперу сразу красиво назвали — «Хрустальный башмачок». Выступали мы как-то с ребятней на российском конкурсе детских коллективов, все под фонограмму поют, а мои «вживую» заливаются. Московичи только руками разводят, надо же, из какой-то дыры и так поют. Они даже не представляют, где это — Костенково.
Да и их папки с мамками всегда неплохо выступают. Снимало нас однажды на «Молодецких играх» Центральное телевидение, так завистники нашептали, мол, все у них подставные, понабрали артистов со всей области. Хорошо, что у наших паспорта были, а там черным по белому — Костенково.
Я, когда клуб взял, опять учиться пошел, на этот раз в Кемеровский институт культуры. Сначала смеялись надо мной, вроде староват, а потом молодняк меня старостой курса выбрал и все «презенты» таскали, когда я им контрольные давал списывать.
Закончил я учебу как всегда хорошо, с красным дипломом. Вот уже семнадцать лет в клубе, живое дело, люди вокруг. Мы и летом, и зимой гастролируем. Как бы ни уставал народ на основной работе, на репетиции бежит. Я уж и не знаю, как благодарить их за такую самоотдачу. Так что жизнь продолжается, как говорится, трудно только первые сто лет.

Записала Ольга Волкова Публикации 31 Авг 2006 года 42 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.