Герои и жизненные обстоятельства произведений Владимира Мазаева

Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовётся
Ф.И. Тютчев.

Владимир Михайлович Мазаев — член Союза писателей СССР с 1966 года. Излюбленный творческий жанр — рассказы и повести. Девять сборников были изданы Кемеровским книжным издательством. Три сборника изданы в Москве (“Особняк за ручьём”. — М., “Современник”, 1972; “Жив останусь — свидимся”. — М., “Советский писатель”, 1984; “Селевой поток”. — М., “Молодая гвардия”, 1989).
Последнее прижизненное издание — сборник рассказов “Без любви прожить можно” (издательство “Ковчежец”, 1995 год). Ряд рассказов переведён на немецкий, чешский, словацкий, болгарский, венгерский языки.
Жизненный путь писателя — с 1933-го по 2015 год. Родился Владимир Мазаев 12 мая 1933 года на Алтае, в селе Васильчуки Ключевского района. Дед и братья отца были священнослужителями, за что и были репрессированы в начале 30-х годов.
Семья в 1933 году переехала глубже в Сибирь — в село Куртуково под Новокузнецком (тогда — Сталинском). Отец работал там директором начальной школы. В 1937 году и он был арестован и расстрелян. В 1938-м семья перебралась в город. В 1941 году Володя пошёл в школу, окончил в 1951-м.
Уже в старших классах его талант был замечен. Видимо, это и привело его в 1952 году к поступлению на факультет русского языка и литературы Сталинского пединститута. После окончания института дальнейшая его жизнь пошла как жизнь журналиста и писателя, и вполне успешно. В молодёжной газете “Комсомолец Кузбасса” он — корреспондент, ответственный секретарь, заведующий отделом пропаганды, заместитель редактора. С 1962 года — литсотрудник и ответственный секретарь областной газеты “Кузбасс”. С 1963-го по 1968 год — главный редактор Кемеровского книжного издательства. С 1968-го по 1989й — редактор журнала “Огни Кузбасса”. С 1971-го по 1983-й — ответственный секретарь Кемеровской областной организации Союза писателей РСФСР. В начале 90-х — главный редактор журнала “Литературный Кузбасс”. И при всей этой плотной организационной работе он пишет рассказы и повести, пользующиеся всё большей известностью и признанием широкого круга читателей.
Успех этот совершенно органичный и не случайный. Сам выходец из глубин народной и природной жизни, Мазаев уже в студенческие годы каждое лето проводил в геологических партиях, работающих в таёжных и горных просторах юга Западной Сибири, Кузнецкого Алатау. Там и на жизнь зарабатывал и, самое главное, постигал жизнь, характер, судьбы людей, занятых напряжённым и опасным трудом, преодолением природных стихий, на грани с подвигом и гибелью всерьёз. Эта первозданная природа, эти люди с их непростыми судьбами произведут на будущего писателя такое впечатление, что навсегда станут темой и содержанием его повестей и рассказов. Мазаев изображает не только земляков, но и вообще всех людей, населяющих нашу страну, страну труда и подвига, или, как в песне, “страну героев, страну мечтателей, страну учёных”. Герои его рассказов и повестей не только геологи с их спецификой труда и повседневности, но вообще люди дела, поступка, определённой нравственной позиции, независимо от возраста, рода занятий и судьбы.
И ещё одна причина интереса и обаяния произведений Владимира Мазаева — это их язык и стиль. Без сомнения, он последователь традиций русской литературной классики, и по авторскому отношению к персонажам своих рассказов, по знанию их речи, чувствованию их характеров, пониманию мотивов их поступков вполне сопоставим с “Последним поклоном” Виктора Астафьева, “Последним сроком” и “Прощанием с Матёрой” Валентина Распутина. А в цикле “Рассказы сибирячки” звучит народная речь, сопоставимая с “Бухтинами вологодскими завиральными” Василия Белова.
Как и положено в жанре рассказа, характеры героев раскрываются в действии, в поступках, а действия эти порождены крайним напряжением душевных и физических сил, необходимых для достижения целей и своих собственных, и кровно связанных с жизнью общей — семьи, страны.
Событием таким, потребовавшим напряжения и всех сил человеческих, в нашей истории стала, конечно, Великая Отечественная война. И удача авторская, и закономерность была в том, что героями одной из самых сильных повестей Мазаева об этом времени станут дети, школьники, а место действия не фронт, а глубочайший тыл, так хорошо узнаваемый в повести наш город — тогда Сталинск. Дети — это будущее страны, а без крепкого, надёжного тыла не может быть победоносной армии. Название повести предельно ёмко: “Пережить эту зиму” — зиму 1942 года, может быть, самую трудную в войне. Повесть автобиографична, так как один из главных героев — Толик — прообраз самого автора с его детством, с судьбой отца и с поразительным детским видением всего происходящего. Мальчишки-пятиклассники — Шурка Баздырев и Толик — после отъезда на фронт Шуркиного отца на бронепоезде, изготовленном рабочими вагонно-паровозного депо (отец Толика незадолго до этого погиб в аварии в коксовом цехе металлургического комбината), остались в своих семьях за единственных мужчин. Живут они в старом двухэтажном бараке, оставшемся от времён Кузнецкстроя, за вокзалом, на стыке с посёлком Точилино. Отопление печное. Семья Толика (больная бабушка, мать и сестра Тоня) на втором этаже, где чуть теплее. А семья Шурки (мать и маленькая, трёхлетняя сестрёнка Нюська) — на первом, где не просто холоднее, печку отец не успел отремонтировать до начала войны, потом один стройбатовец разобрал её, а собрать не успел, отряд срочно куда-то перевели. Печь собрали, но она не греет. Мальчикам нужно спасти женщин от неизбежного замерзания лютой сибирской зимой 1942 года.
Мальчики между собой очень разные. Толик о себе: “Я был тощенький, похожий, как говорили, на четвероклашку с первой парты, от рождения страдал косоглазием. Восьми лет мне сделали операцию, она была мучительной, прошла не совсем удачно, снять очки врачи не разрешили”. Однажды он их разбил. Мать и бабушка с великим трудом добыли новые. С тех пор стал привязывать их к ушам суровой ниткой. При малейшей опасности нужно было очки отвязать, снять и только потом…
А Шурка крепок, подвижен, смел, задирист. Но дружба между ними искренняя и прочная, с пониманием другого и заботой о нём. Сначала они ходят на склад Гортопа и там, в свою очередь, отбирают из общих куч дрова-швырок, насыпают уголь в мешки и на санках везут домой. Но эти запасы скоро кончаются. Тогда они идут на шахтный террикон, куда вагонетки сваливают из забоев пустую породу, между этими камнями есть и уголь. Высоченный террикон внутри себя местами самовозгорается, создавая опасность провалиться в эти горящие лакуны. Но мальчишки (и не только) взбираются и выбирают куски угля. Однажды, даже в январе, несколько дней возникла оттепель, снег на терриконе протаял и тут же замёрз. Возникла сплошная наледь. Вверх влезть ещё можно, но вниз — верная гибель. Шурка пытается лезть вверх с мешком за пазухой. Толик умоляет его не делать этого. Шурка лезет. Толик хватает друга за старый изношенный валенок и сдёргивает его с ноги. “Гладко-розовая, с грязными разводами пятка дёрнулась перед моей физиономией, норовя мне в лоб — не достала”. Шурка при этом, потеряв опору, поехал вниз… “У, фашист несчастный, — выругался он, сидя на снегу с мешком на шее, и вдруг губы его задёргались, вытягиваясь резинкой, щёки поползли в стороны. Шурка заплакал. Невероятно!
Он сидел и плакал, растирая грязной рукавичкой-шубинкой смёрзшиеся ресницы, а я, виновато-растерянно присев перед ним на корточки, неловко заматывая ему ногу вафельной портянкой, совал в нахолодавший валенок…”
Ситуация складывается безысходная, так как мать Шурки устраивается на совсем не женскую тяжёлую работу, чтобы иметь хлебную карточку первой категории. Домой приходит поздно, и весь день дома только трёхлетняя девчушка, укутанная Шуркой в старые, плохо греющие одежонки. У Толика мать и сестра на работе, дома бабушка с больной ногой, на которую ей ступить нельзя, она и ночью укладывает ногу на подушку, а сама сидит рядом. Шурке приходит в голову мысль: в овощехранилище, построенном стройбатовцами и в котором нечего хранить, выбивать и вытаскивать через окно хорошие сосновые брёвна, подпирающие потолок, засыпанный землёй. Авось не обрушится, если брёвна брать через одно. Начали это делать. И скоро обнаружили, что здесь у них соперники — точилинские мальчишки, уверенные, что это на их территории. Ими верховодит Гошка Мякиш, известный тем, что у него уже три привода в милицию. Соперничество доходит до драки. И однажды, когда Шурка с Толиком удачно подкараулили Гошку в темноте этого подземелья, мальчишка, бывший с ним, крикнул: “Не трогайте его, у него сегодня отца убили!”
Зима уже поворачивала на весну, когда в углу потолка произошёл обвал. Дверь была уже закрыта на крепкий замок, и Шурка решил пролезть в провал и вытащить давно подготовленное бревно. На помощь позвали одноклассницу (эвакуированную из Ленинграда). Произошёл ещё обвал, и рухнувшая земля придавила Шурку.
В повести много моментов, когда автор предпочитает опустить в подтекст суждения или оценки, непосильные возрасту мальчишек. Самый потрясающий из них, его и вообще лучше не описывать, когда через несколько дней после похорон сына всё-таки смог приехать навестить семью Баздырев-старший, отец, уже офицер… Дверь раскрыта, и Толик видит, как Баздырев входит в комнату, а там на кровати, повернувшись лицом к стене, уже не одни сутки лежит мать Шурки. Дверь закрывается.
Потом Баздырев попросит Толика отвести его на могилу сына. А похоронен Шурка на аллее Редаковского кладбища, где похоронены воины, умершие от ран в многочисленных тогда госпиталях Сталинска.
Рассказ “Жив останусь — свидимся” тоже о Великой Отечественной войне в глубоком тылу, в алтайском селе недалеко от озера, где даже зимой ловят ценную для снабжения фронта рыбу. Это один из “Рассказов сибирячки”, простой колхозницы — рыбачки. Этим рассказ вдвойне интересен, потому что в нём — вся жизненная философия, как тогда говорили, “простого советского человека”, выраженная русским языком.
Действие рассказа происходит “ли в марте, ли апреле, но цыган уже шубу продал”. Марии, повествовательнице, настала очередь сопровождать обоз с рыбой в райцентр, в Рудник. “Восемь саней нашего обозу составилось. Рыба в рогожных кулях. Полтораста пудов”. Днём ехать — дорога почти протаивает, а ночью — очень крепко промерзает. Лошадёнки истощённые, ехать нужно только в ночь. Возниц четверо: старик Ипполит Федосеич — председатель колхоза, Мария, Пермякова Степанида (“сорок ей тогда было, крупная из себя”) и Ганька, подросток четырнадцати лет.
Мария, выйдя из дома, видит в переулке тёмный комочек — оказалась Варька, соседская девчонка шестнадцати лет, учётчицей в засольном цехе работает. Мать её, Игнатьева Вера, бригадирша, женщина деловая и строгая, всю зиму на лове. Варька ещё за больной бабушкой присматривает. Узнав об отправке обоза, Варька умоляет соседку взять её с собой. У неё на Руднике тётка, а Варька на седьмом месяце беременности, ей нельзя матери на глаза показываться и вообще — хоть в прорубь головой. До Рудника 25 километров, самой не дойти. К тому же в селе нет никого, кто мог бы быть отцом ребёнка.
Мария, полная сострадания, берёт её с собой, хотя знает, что в военное время в оборонный обоз на измотанных лошадёнках категорически запрещено брать кого-то посторонних. Варька укрыта на санях, и всё бы хорошо… Но на втором крутом подъёме дорога оказалась изрыта, искорёжена леспромхозовскими тракторами. Пришлось каждый воз, осторожно подталкиваемый людьми, втаскивать на подъём, не подстёгивая коней. Мария: “Бичика даже в руках не держу, под кули спрятала: осердится бичика — и вовсе с места не собьёшь. Одна надежда на сознательность… Постоял он, постоял, вздохнул — ну будто человек — сапнул, и ходу. И пошёл! И пошёл!” Вот тут-то и Варька обнаружилась.
Ипполит Федосеич в ярости, обещает на Мариину голову кару. А у Варьки общие боли от движения начались. Мария знает, что скоро и схватки будут. Она требует одни сани разгрузить совсем, спасать Варьку — гнать сани в больницу. Еле уговорили Ганьку покараулить снятые кули с рыбой.
Мария погнала коня, осталось километров четырнадцать. Тут и вспомнила она, что прошлым летом шли через село двое парней, вызванные повесткой в военкомат, для отправки на фронт. Один очень сильно разболелся и попросил Марию дать ему возможность отлежаться у неё. А ей срочно на лов, на работу. Варька и согласилась поприсматривать за ним, поухаживать. Так и слюбились они. При прощании он и сказал: “Жив останусь — свидимся”. С дороги на фронт присылал письмо. Оказывается, на Руднике живут его отец и мать, Кравчуки фамилия.
Доехали до больницы, Варьку сразу унесли санитары, а Мария пошла к Кравчукам. Мать уже совсем пожилая, пятый месяц письмеца не дождётся, а отец уже похоронку на сына получил, но матери не говорит. Конечно, свидятся эти люди с ребёнком своего сына. В этом суровая, беспощадная правда времени и вся надежда на продолжение и бессмертие жизни.
Героиня рассказа “Горько и облегчающе” никак на героиню в полном смысле этого слова не тянет. Хотя бы потому, что автор относится к ней с еле ощутимой, очень тёплой, но всё-таки иронией. Да и как можно относиться к девчонке-семикласснице, которой “стукнуло четырнадцать”, которая и внешне неказиста, и в учёбе “не блещет”, и имеет ещё странность: она мысленно (только мысленно!) передружила со всеми мальчишками класса. А жизнь её вовсе не лёгкая и не весёлая. Внезапно умер отец от сердечного приступа, а мать умерла так давно, что она её даже не помнит. Тося поняла совершенно отчётливо две вещи: надеяться надо только на себя и вырабатывать характер, которого, по её мнению, у неё совсем нет. Жили с отцом до сих пор у тётки, в ожидании обещанной ему квартиры, а теперь и вовсе на Тосю свалится много работы по дому, так как у тётки с дядей Петей целая орава малолетних ребятишек. И при всём при этом была у неё своя напряжённая внутренняя жизнь — ожидание то ли встречи, то ли события.
Событием можно было бы считать один случай. Было это ещё два года назад, в пятом классе. Пришёл в класс новичок. Обыкновенный мальчишка, только на голове, на макушке, был какойто неуправляемый вихор. По весеннему теплу на большой перемене вся школа бегала во дворе. Какой-то второклашка взялся “на выспор” влезть по лестнице на торцевой стене трёхэтажной школы на чердак. Когда до цели оставалось четыре или пять перекладин, глянул вниз и оцепенел от ужаса. Ему кричали, чтобы лез вверх, осталось немного. Но мальчонка окостенел от страха и только громко завыл. Вдруг чердачная дверца открылась, и этот новичок — пятиклассник Серёжка Лобзин, наклонившись, взял мальчишку за шкирку и потащил вверх. Но тот ещё сильнее вцепился в перекладину. Тогда Серёжка ухватил его за волосы, боль пересилила страх, и все внизу вздохнули с облегчением.
На другой день Тося, как всегда, шла по поручению тётки на бойню, где работал дядя Петя, за костями. Шла по шпалам железной дороги и вдруг под железобетонным мостиком увидела Серёжку. Оказалось, что он, сидя под мостиком, пропускает весь грохочущий состав товарняка, чтобы подавлять в себе страх, воспитывать смелость. Когда Тося напомнила про его смелость на чердаке школы, Серёжка сказал, что ему было невероятно страшно и он решил с этим бороться. Тося просидела с ним при прохождении огромного состава… и завязалась дружба. Но очень скоро и кончилась сама собой, потому что в Тосиной сумке под костями было и мясо спрятано, Серёжка с насмешкой и неприязнью узнал про это. За костями Тося ходить перестала, но не стало и дружбы.
Окончили школу. Тося никуда не поступила — не хватило знаний. Работала в заводской лаборатории, жила в рабочем общежитии (уйдя от тётки). Серёжа поступил в металлургический институт, но в середине первого курса его и ещё троих ребят из бывшего класса призвали в армию. Серёжа и Тося никогда не встречались, хотя не было, кажется, дня, когда бы она не думала о нём.
На вокзал, на шумные проводы, Тося пришла, но к группе одноклассников не подошла, видя около Серёжи Олю Щербак, классную красавицу. “Тося, глотая слёзы, поднялась на виадук через рельсовые пути. Остановилась, глядя вслед поезду. Вдруг охватило её предчувствие: ведь Серёжа Лобзин — её неразделённая, мучительно-тайная любовь — не вернётся… Не вернётся никуда и никогда. Господи, отчего пришло к ней это глупое тайное предчувствие?”
А между тем всяческое внимание к ней начал проявлять одноклассник, с которым она так не любила сидеть за одной партой, Клюшников. “Клюша”, как звала она его про себя. Стал приезжать к общежитию на отцовых “Жигулях”, показывал свои права. Тося не раз отклоняла предложение остановиться на даче его родителей. Прогулки с Клюшей становились чаще и как-то разнообразили её жизнь. Но ночами ей часто стали видеться какие-то миражи, доноситься необъяснимые звуки, и сквозь всё это тревожное стал “долетать слабеющим эхом голос Серёжи. Он звал её. Очнувшись, лежала ошеломлённая, с онемевшим сердцем, вся в слезах”… “Она теперь не знала, как ей жить. Везде присутствовал его голос, блеск его глаз под сросшимися в линию бровями. Она уже любила эту память о нём, как его самого”. И однажды она осталась, плотно закрыв малейшие лучики света в окнах дачи, “шептала и шептала себе одно имя и ощущала под своими ладонями его жёсткий затылок”.
Пришедшему Клюше передала записку, в которой умоляла “славного Клюшу” не искать с ней встреч, себя называла “отвратительной дрянью” и просила забыть её. А Клюша приходил сказать ей, что его тоже призвали в армию.
…Тосе на работу дозвонилась одноклассница сказать, что родители Сергея Лобзина получили сообщение о его гибели на фронте. Сказала, что все, кто в городе, пойдут к родителям. Тося не пошла.
…Ребёнка принесли ей в палату только на восьмой день. “Тося приподнялась на локоть, с тайным страхом и надеждой стала всматриваться в крохотное сморщенное личико спящего сына. Высокий розовый лобик. Крепко сжатый рот. Насупленные к самой переносице бугорки бровей… и всё более явственно проступали в нём родные, узнаваемые черты того, которого уже нет. Она заплакала”.
Из больницы Тосю никто не встречал. От весеннего холодного воздуха у неё, было, закружилась голова, но она села в трамвай и как-то успокоилась. Проехали центр города, район, где она знала дом с башенками, где, она знала, живут Лобзины. Трамвай прошёл полных два круга своего маршрута, пришёл к диспетчерской, где вагоновожатая сказала, что будет большой перерыв для осмотра, и предложила Тосе зайти в жарко натопленную дежурку. Тося неумело покормила ребёнка под молчание женщин, выпила предложенную кружку чая и в третий раз поехала к дому с башенками. У неё была подспудная надежда, что, увидев ребёнка, родители Сергея узнают родные черты. Пожилому отцу Сергея она прямо сказала, что это ребёнок их сына. “И почти шёпотом: “Взгляните”. Но отец и мать ни разу не видели её с одноклассниками, её даже нет на классной фотографии (она тогда болела). Сын ни разу не упоминал её имя… Потрясённую мать отец просит успокоиться и говорит, что надо же разобраться. “Разобраться?!” Тося в ужасе, с ребёнком в руках бежит вон, слыша за собой: “Антонина, вернитесь, прошу вас!”
Трамвай не шёл долго, и она пошла по путям, крепко прижимая ребёнка и содрогаясь от холода. Пришла в себя, когда кто-то схватил за плечо с криком: “Ты что, сдурела — по путям!” Это трамвай догнал её, и та же вагоновожатая, узнав, спросила: “Это ты?”
Тося долго жила с ребёнком в рабочем общежитии, пока, наконец, не получила жильё в новом районе города. Отец и мать Лобзины всё-таки нашли её и однажды в выходное утро к ней постучали. “На пороге — высокая женщина в косынке и вязаной шерстяной кофте. За ней маячил мужчина с гривастой, в пятнах седины головой. Тося не сразу и признала их. Она застыла с тазиком в руках (собиралась заняться стиркой). Угол единственной комнаты был отделён занавесью. Низ занавеси колыхался, оттуда слышалось усиленное сопение. Выполз на четвереньках мальчишка, таща спиной край занавеси, с рычанием толкал гружённый стекляшками самосвал. Увидев незнакомцев, устремлённые на него взгляды, замер озадаченный. “Серёженька”, — глядя на мальчишку, произнесла женщина, дрожа лицом, и тяжко опустилась на скамеечку у порога. Тося с внезапно подкатившимися слезами, пробормотав: “Простите, я сейчас”, выбежала из комнаты… И под грохот бьющей в ванну струи дала себе волю выплакаться в голос — горько и облегчающе”…
Вот жизненные обстоятельства, в которых живут литературные герои повестей и рассказов писателя Владимира Мазаева. Как видит читатель, они не только не идеализированы, они вообще не вымышлены автором, они увидены и познаны в реальной, живой жизни. Их жизнь в действиях, поступках, часто не отвечающих ни правилам прописной морали, ни деловым инструкциям, но это и не произвол себялюбия и безответственности.
Они живут по законам жёсткой, даже порой жестокой жизни, принятой ими для себя по духовной традиции своих дедов и отцов, своего отечества, своего народа.
Исторически выверенные, оправданные и утверждённые постулаты этой жизни — стойкость к любым ударам, верность долгу и слову, деятельная доброта, готовность к самоотвержению, действенная любовь к жизни…
Анатолий Сазыкин.