Шоу должно продолжаться!

Народу на Валерия Куличенко с большой (обещалось двадцать песен плюс стихи) программой Александра Вертинского набралось на зал с верхом — разве что не выплескивалось.

Перед концертом Куличенко ходил по фойе чуточку (едва заметно) взвинченным: “Вертинский — это трясина. Засасывает. Чувствую, что сыро…”

Он говорил, что хотел порепетировать за кулисами, но не дали: за полчаса до начала в зале была публика, которая беспрестанно интересовалась, кто это “бренчит” за “занавеской” (в Гоголевке исполнитель от зрителя отделен нестрого).

Куличенко повторил сказанное в фойе собравшейся публике: “Вертинский… Не знаю, сколько это блюдо надо готовить… Все равно мало…”

Вот такие сложные у него отношения с Александром Николаевичем, которого, по сути, аранжировал-переструктурировал наново, но который выскальзывает из ощущений, размывает заново установленные границы.

К тому же этот душевный неуют, похоже, подталкивал криз, который у Куличенко ежегодно аккурат в начале марта (нынче вот раньше…).

Это я сейчас такой умный: знаю, что происходило. А тогда он как будто не мог продышаться. Нет, пел он здорово, играл, как всегда, бесподобно: гитара и голос — его инструменты, которыми он владеет практически в совершенстве. Но…

Он попросил минут пятнадцать отдыха. Потом, после нескольких песен, еще. Потом еще… Потом перемешал сопротивляющегося (кто бы мог подумать!) Вертинского с, как он выразился, с “бардьем” — они легкие, весят мало… Стало легче. И довел концерт до конца.

“Я не мог уйти, — сказал он назавтра. — Был бы какой-то корпоратив за бабло — да и фиг с ним. А тут люди пришли послушать Вертинского…”

Да — по ходу вышеописанного Куличенко словно просил помощи: может, бардов поиграть? Но народ не прочувствовал его боль, просил Вертинского. Ну что же, шоу должно продолжаться.

А Куличенко еще споет и, Бог даст, пластинку Вертинского запишет.