Ох уж эта Настя!

Она добровольно стала матерью-одиночкой, родив себе пять лет назад чудесную дочку Элю, а через неделю, а то и раньше, станет дважды матерью-одиночкой, ждет мальчика, имя которого держит пока в секрете.

“И не спрашивайте, не скажу, — громко хохочет Настя, — а то вся общага узнает”. Думаю, “общаге” глубоко безразлично, как она назовет сына, — как и отцу ребенка, который, по Настиному выражению, “смылся”, как только узнал о ее беременности.

Насте Антоновой 30 лет, но она сущее дитя, мало приспособленное к жизни. Да и кто бы учил ее жить? Своих родителей она никогда не видела — мать оставила ее в роддоме, то ли в силу Настиных физических недостатков, которые со временем вполне можно было исправить, то ли она ей вообще была не нужна. Настя кочевала по детским сиротским учреждениям, училась и жила в специальной коррекционной школе-интернате для детей с ограниченными возможностями здоровья, потом окончила профучилище, где получила профессию штукатура-облицовщика. Как рассказывает Настя, администрация училища выхлопотала для нее место в общежитии. Сначала она жила в комнате с двумя соседками, а когда устроилась в это же общежитие уборщицей служебных помещений, ей дали отдельную комнату.

По профессии Настя работать не смогла — тяжело. Проблемы со здоровьем еще больше усугубились, когда 14 января 2004 года на перекрестке Кирова-Металлургов ее сбила машина. “Это случилось утром, — вспоминает она. — Только вступила на переход — а тут 99-й “Жигуль”, остальное не помню. Врачи потом рассказывали, что нашли в моем кармане две тысячи рублей”. Видимо, так рассчитался водитель “Жигуля” за черепно-мозговую травму, переломанную правую руку, которую несколько раз оперировали, вживляя металлическую пластину, разбитые кости таза…

Настю лечили четыре месяца, но до конца она так и не восстановилась: постоянно мучают головные боли, особенно летом, падает зрение. “Эльку мне “кесарили”, — простодушно объясняет Настя, — врачи сказали, что мне рожать нельзя”. — “А как же ты решилась на второго ребенка, да еще одна?” — удивляюсь я. “Да предлагали мне аборт, — признается Настя, — но я решила рожать. Эльку подняла и этого ребенка подниму. С деньгами полегче стало, декретные большие дали”.

С “деньгами полегче” в Настином понимании — это то, что раньше, работая уборщицей и дворником, она получала 3,5 тысячи, а теперь, как год назад, ей оформили инвалидность второй группы, стали платить 5700 рублей плюс детское пособие аж в 480 рублей. Забогатела. Сразу установила в комнате пластиковое окно — старое продувалось насквозь — и входные двери. В кредит, конечно. В ее планах теперь после рождения второго ребенка купить новую мебель: та, что сейчас разгораживает комнату на “кухню” и “зал”, взята у добрых людей, как и многие другие вещи. Правда, недавно у Насти появилась новехонькая стиральная машина-полуавтомат, купленная на декретные. “Куда ты ее подключать будешь, — снова удивляюсь я, — у тебя же в комнате ни одного крана нет?” Оказывается, она будет машинку укатывать на общую кухню, где есть умывальник. По длинному, через все здание, коридору до этой кухни мы шли долго. Так же далеко общий туалет и душевая. Где же она будет купать младенца? “В комнате, в ванночке, — объяснила мне ее соседка. — Мы все так делаем. А потом в душ будет таскать”.

Ванночки у Насти пока нет, кроватки для малыша тоже. “Что-нибудь придумаю, — машет она рукой. — Я с декретных еще приданное для новорожденного купила, памперсы, долг за комнату заплатила, деньги и кончились”. Откровенно скажу, заглянула я в ее холодильник. Пусто. Только в морозильнике пачка магазинных котлет и какие-то заиндевелые полуфабрикаты. Есть полмешка картошки. Знаю, что после моего прихода Настя побывала в Красном Кресте (от руководителя отделения Татьяны Майоровой я и узнала про нее), там ей приготовили пакет с продуктами и набор пеленок для будущего малыша. Знаю, что Настю опекают и другие люди. Та же пенсионерка и очень добрая женщина Татьяна Егоровна Арбузова, которая не понаслышке знает, каково это одной растить детей. Помогли Насте и врачи медико-социальной экспертизы, где она оформляла инвалидность, переодевшие ее в новые теплые вещи, когда та пришла к ним на прием в хлюпающих от сырости кроссовках. В нашем городе очень много людей, принимающих чужую боль и старающихся помочь чем могут. Нашелся юрист, случайно узнавший, что Насте мало того, что не дали квартиру, полагающуюся ей по закону как сироте, так еще и выкинули из очереди, и тоже пытается помочь. Настя очень надеется на решение суда, который состоится в марте. “Я ведь даже не знала, — с возмущением говорит она, — ни про квартиру, ни про очередь. В моей хате сейчас кто-то живет. Ничего, теперь дадут двухкомнатную, у меня ведь разнополые дети”. Святая простота! За квартиру еще биться и биться, бегать и бегать, а с двумя маленькими детьми много не набегаешь.

А пока Настя и Эля с нетерпением ждут прибавления в их семье. “Это я раньше была одна, — рассуждает Настя, — теперь нас, Антоновых, считай, трое. Про детдом вспоминать не хочу, и что там было, стараюсь забыть. Своих детей ни за что туда даже на день не отдам”.

Эля, как воробышек, жмется к матери: “Мам, а что такое детдом? — А потом начинает хвалиться: — А у меня скоро будет братик. Он такой непослушный, маму пинает и пинает. А мне ее жалко, ей же больно”.

Насте не сегодня-завтра рожать, по совету участкового врача Элю на это время она устроила в детский санаторий, оставить ведь не с кем. Некому Настю и провожать в роддом, и встречать оттуда. “Справлюсь, — уверяет она. — Я ничё не боюсь!” Дай-то Бог.