Мы стояли насмерть

Иван Иванович Рогинцев — ветеран Великой Отечественной войны. Ему не было 19 лет, когда он ушел на фронт. В августе 1942 года после окончания артиллерийского училища попал под Ленинград, участвовал в его обороне и прорыве блокады, был заместителем командира батареи установок реактивных снарядов (РС, или “катюша”). День Победы встречал в Берлине. Войну видел своими глазами. В канун 68-й годовщины снятия блокады он делится воспоминаниями о том времени.

— В тот год отмечали 35-летие Победы. По традиции я поехал в Ленинград. Сразу попал в объятия фронтовых друзей, тогда еще многие здравствовали. Программа празднования намечалась обширная, было в ней и посещение мест былых сражений. После войны я  там оказался впервые.

На Невский пятачок отправился с десятилетним внуком Олегом, который живо всем интересовался, и я только успевал отвечать на его вопросы. Подойдя к монументу “Рубежный камень” на южной границе плацдарма, он, растягивая слова, громко прочитал надпись золотыми буквами: “Вы, живые, знайте, что с этой земли мы уйти не хотели и не ушли. Мы стояли насмерть у темной Невы. Мы погибли, чтобы жили вы”. “Как это — насмерть?” — спросил внук. И я как будто вернулся в 1942 год.

Место, где стояла батарея нашего 586-го дивизиона ракетных пусковых установок, было  защищено лишь березовым редколесьем. Сквозь тонкие деревца просматривалась бетонная глыба 8-го корпуса ГЭС, расположенной на другом берегу Невы и ставшей надежным укреплением для немцев. С той стороны нас постоянно обстреливали. Из осторожности на огневых позициях мы работали только ночью, но охрану у орудий снять не могли, “катюши” считались секретным оружием. Нередко под прицел снайперов попадали часовые. Сколько раз я слышал свист пуль у своей головы…

Стужа в тот год стояла страшная. Всей батареей мы, усевшись вокруг раскаленных бочек с бензином, пытались согреться, подставляя к спасительному теплу обмороженные носы и уши. То и дело противник бил по нашим позициям из шестиствольных минометов, время от времени налетали юнкерсы. По ночам над нами планировали бесшумные самолеты и сбрасывали контейнеры с гранатами, которые, не долетая до земли, взрывались, рассыпая осколки в разные стороны. Долетали до наших позиций и снаряды немецкой сверхмощной пушки “берта”, стрелявшей по важнейшим объектам Ленинграда. Они оставляли огромные воронки.

Уже обстрелянные под Невской Дубровкой, мы старались обустроиться здесь по всем правилам обороны: копали в мерзлой земле окопы, сооружали землянки в три наката. Немцы, готовясь к прорыву обороны, стянули в район деревни Чернышева большие силы, их целью было занять город Ленинград. Нашей бригаде дали приказ залпом уничтожить группировку противника на противоположном берегу, для этого нас снабдили новыми ракетами с еще большей силой. Когда мы начали подготовку к залпу, немцы обнаружили наши позиции и открыли ураганный огонь. Под вой снарядов и гром разрывов мы бросились в укрытие. Я нырнул в землянку, в которой уже сидело человек шесть пехотинцев. После каждого взрыва земля натуженно сотрясалась, и на нас сыпались струйки песка из щелей. Вдруг бревна на потолке заиграли, кто-то сказал: “Вот, сволочи, достали. Прямое попадание”. В ожидании взрыва мы замерли, минут 10 было тихо, а потом раздался страшный гул и все смешалось.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что по грудь засыпан землей и зажат бревнами. Вокруг стояла тишина. “Оглох”, — решил я, с трудом выбираясь из завала, но вскоре услышал голоса бегущих ко мне батарейцев. Командир орудия Копленко доложил, что все наши ракеты от прямого попадания взорвались. Позднее выяснилось, что новые ракеты обладали слишком высокой детонацией, их потом сняли с производства, и мы до конца войны стреляли старыми снарядами.

Этот небольшой клочок земли на левом берегу Невы около деревни Невская Дубровка назвали “Невским пятачком” из-за малых размеров: полтора километра вдоль реки и 600 метров вглубь. Зимой 1941 — 1942 года он стал местом кровопролитных боев, унесших жизни сотен тысяч советских солдат. Для немцев “пятачок” стал камнем преткновения, хотя был у них как на ладони и легко простреливался. Нам укрыться от огня превосходящих сил противника здесь было негде, рыть окопы в промерзшем грунте было трудно, а местами и бесполезно — выступала вода. Наши пехотинцы, лишь только поднимались из неглубоких траншей, сразу становились мешенью. Со своих огневых позиций, которые тоже нужно было менять после каждого залпа, мы наблюдали, как ночью на “пятачок” направлялись роты, батальоны, полки бойцов, а возвращались обратно лишь единицы. Кровь лилась потоком, живые из трупов делали брустверы, чтобы хоть как-то укрыться от шквала пуль и осколков. Это была не военная операция, а настоящая мясорубка с совершенно неоправданными колоссальными потерями. Но действовал приказ “ни шагу назад”, и солдаты стояли насмерть.

Когда кольцо блокады в этом месте в 1943 году ценой огромных потерь было разорвано, нас отвели на километр от переднего края. Промерзшие, голодные, уставшие, мы вползли в норы, прорытые в железнодорожной насыпи пехотинцами, державшими здесь оборону. “Наконец-то, — думали, — впервые за три месяца непрерывных боев немного отдохнем, вволю поедим и накуримся до чертиков…” Добравшись до удобного и безопасного места, я прислонился к промерзшей стенке убежища и мгновенно уснул. И сразу, как мне показалось, почувствовал сильные толчки. Ординарец Ваня Жуков светил мне в лицо карманным фонариком: “Товарищ лейтенант, немцы прорвались. Командир дивизиона срочно требует вас и весь личный состав на огневую позицию”. Не знаю, что сработало в моем воспаленном мозгу, была ли это смертельная усталость или нервное истощение двадцатилетнего парнишки, оказавшегося в самом пекле войны, но я выхватил из кобуры пистолет и приставил к своей голове. Нажать курок не успел благодаря Ване, резко ударившему меня по руке: “Товарищ лейтенант! — испуганно закричал он. — Разве так можно?” Опомнившись, я выдохнул: “Нельзя, Ваня, нельзя. Не выдержал…”

Такие вот воспоминания нахлынули на меня.

По случаю праздника  нас повезли на Марсово Поле. Был теплый солнечный день. Мы, кровные братья по оружию, медленно, плечом к плечу шли к монументу. Ленинградский люд, видя ветеранов, увешанных орденами и медалями, расступался, выкрикивал слова приветствия, аплодировал. Когда мы остановились, мгновенно толпа вокруг нас сомкнулась, начались расспросы: на каком фронте воевали, знает ли кто их погибших родственников, откуда приехали… Я сказал, что родом из Сибири. Что тут началось… Возгласы восхищения, объятия, поцелуи, слезы… Вдруг в стороне раздался громкий голос с причитаниями. Толпа расступилась, пропустив ко мне немолодую женщину. “Да вы же наши спасители! — сквозь слезы восклицала она. — Спасибо вам! Пусть Господь хранит вас!” И, упав в трех шагах от меня на колени, начала молиться. Мне были понятны чувства ленинградцев, людей, которые испытали самое страшное в человеческом существовании — голод, чью жизнь от смерти отделяла тонкая нить.

Какой ценой нам досталась Победа, знают лишь пережившие страшные годы войны.