Луи Армстронг
Как-то я уже брал в помощники Трумена Капоте, чью прозу вообще и особенно короткие эссе, объединенные в “Наблюдения”, очень люблю. Они точны, выразительны и, не претендуя на далеко идущие обобщения, выхватывают из темноты памяти нечто эмоционально важное, то, что проносят с собой через годы.
“Конечно, Сэч забыл. Тем не менее он был одним из первых друзей автора этих строк. Я познакомился с ним, когда мне было четыре, году в 1928-м, довольно упитанный, воинственно-счастливый темнокожий Будда, играл на борту колесного прогулочного парохода, ходившего между Новым Орлеаном и Сент-Луисом. Неважно почему, но я довольно часто плавал на этом пароходе, и для меня сладостная ярость трубы Армстронга, его по-лягушачьи во весь рот “приди-ко-мне-крошка” — кусочек прустовского пирожного “мадлен”: передо мной вновь встают лунные вечера на Миссисипи, тянется мутный свет приречных городов; звук речных гудков, похожий на зевок аллигатора; я слышу шум рассекаемой пароходом бронзовой реки, слышу всегда топ! топ! улыбающегося Будду, отбивающего ногой ритм, когда он поет “Солнечную сторону улицы”, и молодоженов, отплясывающих банни-хаг в салоне, потных, несмотря на тальк, осовевших от контрабандного самогона. Сэч был добр ко мне, он говорил, что у меня есть талант, что мне нужно выступать на сцене; он давал мне бамбуковую трость и шляпу с зеленой лентой и каждый вечер объявлял с эстрады: “Дамы и господа, а сейчас мы представим вам одного из славных американских детей, он станцует для вас чечетку”. После представления я обходил пассажиров, собирая в шляпу пяти- и десятицентовики. Так прошло все лето, я сделался богат и самодоволен, но в октябре река стала неспокойной, луна побледнела, меньше стало пассажиров. Водным прогулкам, а вместе с ним и моей карьере пришел конец. Шесть лет спустя я написал моему бывшему, ныне знаменитому благодетелю из школы-интерната, откуда хотел сбежать, не сможет ли он устроить меня в Коттон-клуб или еще куда-нибудь, если я приеду в Нью-Йорк. Ответа не последовало, может быть, он так и не получил мое письмо — не важно, я все равно любил его и люблю”.
