Памяти Марсика
Ночью двор в четком каре пятиэтажек выглядит мрачно, глухо замкнутое пространство, редкие огни окон. Еще недавно, едва забредал сюда случайный прохожий, злобный рык и сверкающие глаза “собаки Баскервилей” заставляли его немедленно ретироваться со всех ног. А своих Марсик знал, как домоуправ, поднимет голову: я здесь, на страже, и снова спит, не выключая чуткий слух. Жильцы могли остановиться, предложить: “Хочешь поесть?” Если было такое желание, он поднимался, отряхивался и шел в гости. На лестнице обгонял сильными прыжками и непостижимым образом безошибочно определял квартиру, куда его позвали. Тепло, сытно, мог бы и остаться, но чаще сбрасывал дрему, отправлялся туда, где была его служба.
И только в одну квартиру он не пошел бы никогда. Когда примерно год было Марсику, хозяйка, то ли не в духе (так и объясняла — плохим настроением), ударила его за какую-то провинность, несильно, рассказывала, свернутой газетой, лишь один только раз! Но… по морде. Горделивой, породистой морде молодого бульдога. Чего делать нельзя. Потому что, если не на ринге, — это оскорбление, когда бьют по лицу. Даже для собаки. И простить такое пес не мог. Тем более от женщины. Смешно — такое предположение? Не знаю, что там щелкнуло в башке доселе обожаемого всей семьей Марсика. Но он подошел к двери, хозяйка что-то извиняющее лепетала ему, но открыла. И все, навсегда — никогда больше не вернулся. Не рявкнул, не бросился в драку на обидчицу — просто вычеркнул ее из своей жизни. Поселился во дворе, и все четыре дома словно поняли и признали его решение. Хозяева всей семьей уговаривали, приносили всякие лакомые куски, но он не дрогнул, уткнув физиономию в лапы. И его оставили в покое, искренне удивляясь, что так может поступать животное. А многих это просто позабавило.
Теперь он днем жил вольной жизнью, свободное существо без поводка, отлучаясь недалеко и ненадолго от своего двора, а ночью спал в песочнице, которую днем уступал детишкам. Только в непогоду и сильный мороз перемещался в подъезды, где для него подстилка всегда находилась. Кормили его тоже всем двором, и не как подачки принимал он еду — плату за работу, за поддержание порядка на вверенной ему территории, который он навел в первые же дни и неукоснительно поддерживал. Во-первых, разогнал всяких приблудных собак и кошек (прописанных в этих домах знал и не трогал). Во-вторых, закрыл дорогу в свои владения разухабистым пьянчугам, хулиганистым подросткам, даже “свои” в этом образе старались тихо прошмыгнуть мимо него. А ночью Марсик не хуже, чем на платной стоянке, обеспечивал безопасность припаркованным во дворе автомобилям, а в случае чего, похлеще сигнализации поднимал тревогу.
Внушительные размеры, играющее мускулами тело. Зная эффект своей свирепой внешности, Марсик был скуп на эмоции. Удостоил он благосклонности лишь одну беспородную сучку, которой и видно почти не было. Но именно ей всегда оставалась часть приносимой ему еды. Да и наглядным свидетельством многолетней привязанности были бегающие время от времени по двору щенки с приплюснутыми носами, их охотно разбирали. А еще его слабостью была ребятня. Мамаши безбоязненно оставляли ненадолго возле него коляски, девчушки ласкались, обнимали за мощную шею, пацаны брали с собой на рыбалку.
Шли годы, он все так же в упор не видел свою прежнюю семью, вырастившую его, давшую ему имя. Порой они заискивающе окликали его, но бесполезно, не забыл нанесенную ему когда-то обиду. Подумывали завести какого-нибудь пуделька — с серьезной собакой больше не связываться. Но не решились, вдруг Марсик вернется. А он однажды умер. Спешат люди утром на работу, а он лежит, вытянув во всю длину свое уже неживое тело. Был слушок, что отравили, подкинули чего-то, потому что годы собачьи еще не вышли. Наверное, не всем нравился его нрав. Обнаружила мёртвого Марсика и его хозяйка. Он, бывало, глухо рычал, когда пыталась с ним пообщаться, не подпускал, а теперь она безбоязненно кинулась к нему, не сдерживая слез, прижала к себе по-прежнему родное существо, безучастное теперь ко всему. Гладила, причитала: прости меня, дуру, прости.
Позвонила на работу, отпросилась, муж пришел с ночной, отвезли Марсика на берег Томи, поросший кустарником, и схоронили в укромном месте. А вечером позвали нескольких соседей, он все-таки был их, даже документы из собачьего клуба сохранились, они обязаны были это сделать, вроде как поминки: приходите, посидим, вспомним нашу собачку. Что-то скребло на душе, требовало выхода. И не только чувство вины, что пусть и невольно, но лишили замечательного пса тепла родного дома, и ему пришлось преданность свою предназначить для всего двора. Закуска, на столе фото месячного щенка — спит на хозяйской кровати, бывало, подбирался под бочок, а они боялись придавить его во сне… Столько всего разного хорошего и веселого говорили о нем.
Но что-то сквозило по лицам, невысказанное вслух, — может, смутное понимание, что Марсик дал поразительный пример людям. Пример своего, чуть не сказал — человеческого, достоинства, которое, говоря высоким слогом, поставил выше каких-то там благ. Не сделав это, он просто не смог бы жить, как прежде. А мы живем.
Но Марсика-то мы поняли, значит, не все еще потеряно.
