Михаил Врубель

Сумрачный его гений столь же очевиден, как и его “неподражаемая странность” на грани сумасшествия.

“Демон” Врубеля (точнее, это была серия “Демонов” — сидящий, летящий, поверженный), обильно “цитируемый” школьными учебниками (это сидящий “Демон” — самый, если хотите, благообразный), словно составленный — как витраж — из кусков горного хрусталя, если о чем-то говорит, то о глубоком духовном надрыве.

До “Демона” у него были ангелы — “Ангел с кадилом и свечой”, а до этого — многофигурное “Введение во храм”. После — “Надгробный плач” с ликом богоматери с горящими и расширенными от ужаса глазами.

Однако и это вдруг прерывается. Михаил Александрович едет в Италию, видимо, действующую на русскую душу благотворно. Это какой-то неразгаданный русский парадокс. Отпрянув (словно) от пучины сумасшествия, Врубель пишет “Испанию”, “Гадалку”, “Принцессу Грёзу”, “Микулу Селяниновича”. Им недостает и сотой части “демонического” надрыва, напряжения.

А где-то рядом — параллельно — его же, Врубеля, совершеннейшие портреты Арцибушева, Мамонтова.

И тут же опять — “Лель”, “Волхова”, “Купава” из майолики, “К ночи”, “Пан”, “Царевна Лебедь”, предвосхищающие достижения “Мира искусства”, вообще — великолепного русского модернизма. Михаил Врубель словно заглянул в будущее.

Но было бы странно, чтобы в России необычайнейший русский художник тихо бы умер в расцвете славы на руках писаной (им же в картинах) красавицы — жены Надежды Забелы. В России это небывальщина. Потому что где-то рядом тихо живет злой демон, готовый сразить тебя на вершине счастья — повергнуть в пропасть страданий.

После смерти сына-первенца Врубель погружается в пучину душевной болезни. Но творит той частью существа, для которой творить как дышать. Однако судьба готовит новый удар — Врубель слепнет.

“Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать”, — сказал над его могилой Александр Блок.