Кормильцы
Заранее прошу прощения у наших читателей за приведенные, может быть, излишние подробности. Но как есть, так и расскажем. Единственное, что изменим, — это фамилии детей, им жить дальше, хотя очень хотелось бы назвать их непутевых мамок настоящими именами…
Третьего февраля в отдел милиции № 3 УВД города позвонили жители с улицы Волховской и с тревогой сообщили, что вот уже несколько дней из трубы одного из соседних домов, где обитает большая, но неблагополучная семья Овечкиных, не идет дым. То есть печь не топят, а там, кроме взрослых, живет еще шестеро малолетних детей. Машина патрульно-постовой службы вместе с инспектором отдела по делам несовершеннолетних Куйбышевского района старшим лейтенантом Людмилой Шаталовой выехала по адресу. В февральских сумерках милиционеры разыскали развалюшку, заваленную снегом, с трудом пробрались к ней. Зашли не сразу, через двор к собачьей будке тянулась внушительная цепь, но собака почему-то не лаяла. Как оказалось, она давно, по словам соседей, сдохла от голода, да так и осталась в будке.
Вход в дом, преодолевая сломанное крыльцо и разрушенную веранду, нашли кое-как. Посередине комнаты, освещенной тусклым светом, сидел совершенно пьяный человек. Он не понимал, кто перед ним и что у него спрашивают. На столе, заставленном грязной посудой и бутылками, на самодельной плитке с торчащими оголенными проводами булькала кастрюля с протухшей рыбой. Вонь стояла такая, что видавшие виды ППСники не выдержали, прикрыли носы. На голоса милиционеров из угла комнаты вышло двое детей: девочка лет пяти и мальчик чуть младше. Оборванные, грязные, они переступали босыми с затоптанными до черноты ступнями по студеному полу и с любопытством глядели на пришедших. Лиза и Олег нисколько не боялись посторонних, каких только людей не заносит к их мамкам, а вот двое других, которым было годика по три, обнаруженные в засаленном кресле в соседней комнатушке, заплакали. Подхватил рев и полуторагодовалый малыш, неподвижно лежащий под ворохом тряпья на диване. Все дети, хоть и были плохо одеты, несмотря на холод в доме, казалось, не мерзли, а только чуть ежились в стоящих колом от грязи рубашонках.
Инспектор Шаталова, пытаясь расспросить хоть и плохо, но говорящих старших детей, поняла, что ни “бабы”, ни “мамы Ани”, ни “мамы Саши” дома нет. “Гуяют”, — пояснила Лиза. Печку иногда топит “чужой дядя”. На ходу расспрашивая соседей о житье-бытье семьи Овечкиных, инспектор искала шестого ребенка. Его нигде не было. Пьяный до невменяемости мужчина, оказавшийся дедом ребятни, тупо молчал. Обойдя еще раз комнаты, Шаталова остановилась около игрушек — серого от копоти медведя и драной кукольной коляски, заваленной детской одежкой. Подняв ее полог, Людмила вдруг увидела два круглых блестящих глаза. “Ярик”, — подтвердила Лиза, с нежностью поправляя на братике мокрые насквозь ползунки.
От увиденного мужчины-милиционеры ретировались за порог, а Шаталова, пытаясь успокоить дружный плач ребятни оказавшимися в сумке конфетами, металась по дому в поисках хоть какой-нибудь теплой одежды. Приехавшая со “скорой” врач, не скупясь в выражениях и проклиная все и всех, начала осмотр детей. Чтобы увидеть состояние кожи малышей, она мочила водой бинт и терла их прокопченые животы и ручки. Такой же шок испытали медики приемного отделения детской больницы, куда привезли весь этот “детский сад”. Санитарки мыли детей одного за другим, стараясь не содрать засохшие коросты, не причинить боль, особенно годовалому Ярославу, у которого попка была аж бордовая от сгнившего прямо на малыше памперса. “Это ж какую он боль терпел”, — сокрушалась одна из них. А Ярик молчал и млел под теплыми струями воды. На вши и бомжатский запах, пропитавший детей, никто и внимания не обращал.
Чистеньких детей рядком, как матрешек, по росту посадили на стулья, русенькие, симпатичные, они оживились и неожиданно для всех… запели. Песня была без слов: “каля маля да маля каля”, но окружающие детей взрослые так и застыли: хоть плач, хоть смейся.
Ребятишки Овечкины эту детскую больницу еще не забыли, в начале июня их, таких же грязных и голодных, уже привозили сюда. По дороге милиционеры остановились у магазина, купили булок и молока, которое по капельке вливали в ротик тогда пятимесячному Ярику. Пока лечили, пока оформляли нужные документы на лишение их мам родительских прав, пока шел суд, — в общем, до ноября дети жили под присмотром государственных учреждений.
Суд маме Саше 22-х лет и маме Ане 26‑ти лет от роду, незамужним, безработным и вольным, клявшимся, что каждая своим трем детям не враг и обязуется растить и воспитывать их дальше по всем правилам, поверил. Представители опеки и ПДН наведались к ним с проверкой. Сестры заверили, что устроились на работу, как могли, навели в доме порядок, в холодильнике нашелся даже йогурт. Но проверка прошла, и обещания забылись. В доме опять, по словам соседей, не прекращались пьянки, мамки пропадали то на пару дней, то на неделю. Уголь, закупленный на зиму в количестве аж 10 мешков, “неожиданно” кончился, да и он, как оправдывались мамки, оказался плохим и коптил, поэтому дети мерзли и были такие грязные. А продукты они приносили, даже бананы, правда, если вспоминали, что у них есть дети. А что сестры Овечкины помнили всегда, — так это то, что они одинокие многодетные матери, получающие детские пособия в среднем по 12-13 тысяч каждая. По крайней мере, на выпивку им всегда хватало. Дети — их единственное средство существования, надо — родят еще, а государство им за это заплатит, никуда не денется. И никто им не указ! Никто?!
