Алексей Кручёных

Среди силуэтов Серебряного века у Алексея Елисеевича Кручёных (ударение на “ё”) он, пожалуй, самый причудливый и самый искаженный последующими комментаторами — прежде всего советскими.

Из школьного учебника в мои годы (а может, и сейчас — не знаю) следовало недвусмысленно, что Алексей Кручёных — едва ли не придурок. В доказательство приводили знаменитое стихотворение “Дыр бул щыл /убешщур/скум/вы со бу/р л зэ” из сборника “Помада” 1913 года.

Выскажу предположение, что именно это и спасло Алексея Елисеевича в 1930-е годы, с начала которых после самоубийства Маяковского и расстрела великого новатора Игоря Терентьева Кручёных уходит в глубокую тень, откуда его извлекают “воспоминания современников”, в которых он выглядел пыльным неопрятным человечком, юродивым, пробавляющимся собиранием автографов у более удачливых коллег-литераторов.

Пришедшие к власти Шариковы происков врага в “зауми” Кручёных не увидели, и последний футурист дожил до 1968 года. Чтобы стать молчаливым свидетелем того, как оживают в иные времена и в других краях идеи, которые он высказывал в своих теоретических книгах “Слово как таковое” (1913 год), “Сдвигология русского стиха” (1922), “Фактура слова” (1923). Звучало и в родном Отечестве проницательное: “Несколько слов о последнем (об искусстве. — С.М.) “Ты — на его краю… Ты — живой кусочек его мыслимой границы”, — Пастернак. Эльза Триоле берет в советскую антологию стихов по-французски “В полночь я заметил” — сюрреалистическое, кафкиански исповедальное — мурашки по коже.

То есть, если бы дерево русской литературы не было бы обрезано тупыми ножницами “партийности” и росло бы вольно в соответствии с обещаниями в начале XIX века, мы бы имели сегодня другую литературу, другую культуру.

Прав Пастернак: Кручёных и был “живым кусочком мыслимой границы” искусства, он был среди тех, кто раздвигал его границы.

Я отдаю себе отчет в том, что большинству читателей так и осталось непонятно, чем же так славен Алексей Кручёных и его “заумь”, согласно которой слово самоценно независимо от своего смысла, а смысл может переместиться на уровень фонетики (звучания) или графики (написания). Не напрягайтесь, если это вам не нужно. А вот для любознательных перескажу труды современных исследователей Кручёных — очень коротко.

Давным-давно известно (до Кручёных!), что фонетическая (звуковая) форма содержательна. Согласно этой теории, составлены шкалы фонетической значимости звукобукв. Итак…

“Дыр” ассоциируется с чем-то туповатым, темным: “д” — угловатое, холодное, печальное, “ы” — тяжелое, мрачное, “р” — продолговатое, безысходное. Столь же грустное, темное и печальное слово “бул”. “Щыл” — тихое, холодное, устрашающее. Такое же тусклое, шероховатое, страшное “убешщур”. “Скул” — злое, могучее, неотвратимое. Вы видите, как черные тяжелые тучи ползут по небу? И вдруг — “вы со бу” — внезапная вспышка озаряет небосвод. “Р л зэ” — звуки как бы повторяют первую строку, но звучат уже светло, оптимистически. По сути, Кручёных только звуками нарисовал картину грозы.

Как видите, это нетрудно. Стоит лишь подумать.