Публикации

Вера из созвездия Лиры

По паспорту она Лира, но сколько себя помнит, ее называли Верой. Чудное имя, видимо по названию созвездия в Северном полушарии, ей дал отец. Он был морским офицером. Запомнился он высоким, красивым, с крепкими руками, на которых маленькая Лира чувствовала себя очень уютно, как тогда, летом 1941-го, когда они всей семьей последний раз ходили в зоопарк. “Уже шла война, Ленинград обстреливали, — рассказывает Лира Афанасьевна Цепляева, — но я, четырехлетняя, не понимала беспокойства взрослых. Из того времени мало что помню, всплывают только эпизоды: набережная с огромным теплоходом, веселые обезьянки в зоопарке, бегущие куда-то люди, темнота бомбоубежища”.

Потом вся жизнь Лиры сузилась до одной комнаты и кровати, на которой мама согревала её, прижимая к себе. Было очень холодно, а вот голода она не чувствовала. Наверное, мама отдавала ей все, до последней крошки. Очень хотелось пить. Лира выбиралась из-под груды одеял, дышала на затянутое льдом окно и слизывала языком холодные капли. Мама тоже хотела пить, но не вставала. Лира прикладывала маленькую ручку к жгучему стеклу и подносила влажную ладошку к маминому рту. От холода хотелось спать, Лира, крепко обняв маму, засыпала.

Однажды ее разбудили какие-то тети и дяди, одели, а маму, завернутую в простынь, куда-то понесли. Лира начала плакать, но ей сказали, что мама скоро вернется. “Она не вернулась больше никогда, — вздыхает, сдерживая слезы, Лира Афанасьевна. — Недавно я ее видела во сне, первый раз в жизни. Молодую, улыбающуюся. Я не помню лица мамы, не сохранилось даже ее крошечной фотографии, но я знаю, что это была моя мама.

Потом — как провал. Скорее всего, меня поместили в больницу. Затем я оказалась среди маленьких детей в одинаковых серых платьицах с белыми воротничками. Дети тоже были одинаковые: маленькие, тощие, стриженые. Это был детприемник НКВД. Эти четыре буквы часто всплывали в памяти.

Мне было шесть лет, когда в 1943 году меня эвакуировали из блокадного Ленинграда. Помнится, как в легких пальтишках мы парами идем к пристани, спорим: гудит пароход, как паровоз, или нет. Пароход, который мы обсуждали, на самом деле был баржей. На ней детей было так много, что мы могли только стоять. Тяжело груженая, она сильно раскачивалась на волнах Ладожского озера. Я оказалась близко к корме и все боялась глядеть на воду, черную-пречерную.

Когда появились самолеты, стало совсем страшно. Заухали взрывы, кругом все закричали, черная вода вздыбилась, а потом по ней поплыли обувь, панамки, игрушки и, как сломанные куколки, дети. В две баржи из каравана попали снаряды, и они медленно уходили на дно. Наша до Большой земли добралась благополучно, мокрых, испуганных, нас вынесли на берег, посадили на траву и сунули в руки какие-то кусочки. Мне достался пластик сыра или брынзы, я лизнула его один раз и зажмурилась: какой вкусный, солененький… Когда открыла глаза, на меня в упор смотрел старик, вместо лица у него была застывшая маска, из-за худобы он казался прозрачным. Я протянула ему свой кусочек, и старик мгновенно его проглотил”.

Ребятишек погрузили в поезд, тех, кто не мог идти самостоятельно, несли на руках и укладывали рядками на пол, застеленный соломой. На пути следования санитары обходили состав, собирали умерших и куда-то уносили.

Ярославль запомнился голубым небом, тишиной и рисовой кашей. Каждому ребенку дали ее по полной чашке, она была горячая, молочная, а сверху, как солнышко, таяло настоящее масло. Это было такое счастье! Но Лира так ослабела, что не могла поднять ложку.  

Началась кочевая детдомовская жизнь. На счету Лиры Логиновой, которую детвора быстренько переименовала в более привычную Веру, их оказалось шесть. В “Красных октябрятах”, расположеных недалеко от Ярославля, ее прикрепили к взрослой Тамаре Карасевой. Она тоже была коренной ленинградкой, ее вывезли из осажденного города в первую блокадную зиму. Тамара ухаживала за маленькой Лирой-Верой, кормила, гуляла с ней, укладывала спать. Они были рядом почти год. Вера (по-другому девочку уже не называли) привязалась к старшей подружке, как к матери, и для нее стало настоящим горем известие о том, что Тамару, когда ей исполнилось 14 лет, отправили учиться в ФЗО.

Забегая вперед, скажем, что Лира разыскивала Тамару Карасеву сорок лет. Однажды, уже отчаявшись ее найти, Лира Афанасьевна написала письмо с адресом: “Ленинград. Тамаре Карасевой”. И добрые люди, прочитав послание, ее нашли.

После детдома “Красных октябрят” был Крюковский, а когда там сгорела столовая, ребятню раскидали кого куда. Вера попала в Шипиловский детский дом, расположенный в бедном, полуразрушенном селе. Вот где ребятня хлебнула горя сполна.

Первый послевоенный год. В детдоме, организованном наспех в старой деревянной школе, работали случайные люди, в основном местные, прибившиеся к детскому учреждению в надежде подкормиться.  В холодных комнатах-спальнях вместо кроватей стояли деревянные топчаны, из-за нехватки постелей дети спали по двое-трое. Одежды почти никакой, голодно. Конечно, детей кормили, по большим праздникам давали даже по прянику, но в остальные дни тарелка пустых щей и кусочек хлеба. “Мы “жарили” пуговицы, — рассказывает Лира Афанасьевна. — Насадишь ее на железный прутик — и в печку, пуговица становилась мягкой. Пока не остыла, ее надо было сжевать, она напоминала хрящик. На помойку к дому сельского попа бегали по очереди, она была самая “богатая”, в ней иногда попадались объедки, картофельные очистки, арбузные корки. Старшие ребята отправляли нас, малышей, искать на полях сгнившую картошку, потом в лесу на ржавом листе жарили лепешки. Но и этих горьких грязных лепешек нам перепадало немного. Делился со мной только Вадик Макаров, он из всех девчонок меня выделял, может, потому, что я была самая тощая, или потому, что слыла шустрой и отчаянной. Бывало, едет обходчик по гороховому полю, а мы пазухи стручками набиваем, он — за кнут, а я, отвлекая его на себя, пулей несусь в заросли. Догонит, кнутом жахнет, но я убегаю, а добычу нипочем не бросала. Мы этот горох в изолятор нашим доходягам больным носили. Умирали ленинградские ребятишки. Нину Витушкину схоронили, так она и не оправилась от блокадной дистрофии. Когда умерла Галя Голова, меня в ее гроб заставили лечь, мерили, мы с ней одного роста были. Умер и мой дружок Вадик. Совсем плохого его на телеге повезли в больницу в Мышкин, по булыжной дороге окончательно растрясли. Все они похоронены на деревенском кладбище. Врезалась в память песенка, которую мы пели в Шипилово: “Послали меня в лес за малинкой. Малинки я там не нашла. Нашла я там крест да могилку, травою она заросла”. Длинная такая песня, жалостливая. Пели и плакали”.

В 1947-м часть детей перевезли в Мышкин, небольшой городок на Волге. Детдом стоял прямо на берегу. Ребятня знала все пароходы, по гудку определяла, какой идет: “Иосиф Сталин”, “Клим Ворошилов” или “Вячеслав Молотов”. С берега детдомовцы, как заправские матросы, семафорили красными флажками “Счастливого плаванья!”, и с пароходов им отвечали. Каждый мечтал стать настоящим моряком, учили устройство кораблей, знали, чем отличается шаланда от лодки, закрашивая полоски тетрадных листочков в линейку через одну, носили бумажки в вырезах рубах и платьев, как тельняшки.

А однажды Вера подбила девчонок бежать в Нахимовское училище “поступать на моряков”. Накопили сухарей и в одно прекрасное утро, услышав гудок первого парохода, рванули на пристань.  Билетов, конечно, купить было не на что, поэтому проникли на судно кто с кормы, кто с носа, кто с палубы и спрятались. Когда пароход отчалил, вылезли из укрытий. Вера с подружкой Женькой Васильевой непременно решили познакомиться с капитаном. Они же будущие моряки! Но не успели, поскольку вскоре всех беглянок обнаружили и собрали на палубе. На первой же остановке в Угличе их передали милиционеру.

В детдоме в наказание девчонок закрыли в изоляторе и запретили выходить на улицу, но они, как только дежурный приносил еду, отнимали у него ключ и убегали “на волю”. Тогда у них отобрали одежду, но и это не остановило. “Хулиганистые были, — честно признается Лира Афанасьевна, — особо нас никто не стеснял, носились по всей округе, дрались с местными, что греха таить, приворовывали.  Однажды съели Фому. 

Недалеко от нас работали пленные финны, и был у них конь Фома. Как-то зимой Фома поскользнулся и сломал ногу, его и зарезали. Запах варившегося мяса мы учуяли сразу и стащили его почти сырым прямо из кипящего котла. Разделили добычу между собой. Я, пока бежала до детдома, все съела, а другие попрятали, кто под матрац, кто под подушку. И попались. Наказание чаще всего было одно: лишали еды. Я тогда-то была “чистенька”, а вот другие сидели на воде несколько дней. Став взрослыми, мы часто вспоминали, как съели Фому.

Мышкинский детдом для многих из нас, детей-сирот из блокадного Ленинграда, стал настоящим родным домом. Здесь нас хорошо кормили, приодели, с нами занимались учителя, воспитатели, для нас устраивали праздники, мы пели и танцевали. Там я прожила до 1952 года, пока мне не исполнилось 14 лет. Получив на руки метрики, поехала учиться в ФЗО. Из документов я узнала, что моя семья жила в Сергиевском переулке, ныне переименованном в проспект Метростроевский, имена родителей и свое настоящее имя — Лира. У меня, оказывается, была сестра Венера, что с ней стало, до сих пор не знаю. Мое детство, не успев начаться, кончилось в студеный январский день 1942 года, а для многих тысяч детей Ленинграда в ту самую тяжелую блокадную зиму кончилась жизнь”.

Лира выросла, вышла замуж, с семьей переехала в Новокузнецк, до пенсии работала на ЗСМК. День снятия блокады Ленинграда, 27 января, для нее самый большой праздник, отмечает она его и сегодня.

Ольга Волкова Публикации 27 Янв 2011 года 52 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.