От трагедии до статистики…

К утру вчерашнего дня горноспасатели подняли на поверхность тела 66 погибших шахтеров “Распадской”. По мере того, как растет этот скорбный список, множится и число неофициальных версий случившегося. Промелькнули даже сообщения о том, что из приемного покоя сбежал некто, который в ночь аварии, после оказания ему первой помощи, вышел покурить на крыльцо и был таков. Никто из раненых шахтеров его не знает, что дало повод журналистам заподозрить в неизвестном террориста…

Однако, сортируя догадки, могущие пролить свет на то, как могла случиться такая масштабная авария, с таким количеством жертв, на такой прекрасно оснащенной шахте, куда с большим доверием относишься к менее “остросюжетным” мнениям. Причем с мнениями специалистов, не связанных, в отличие от их коллег в Кузбассе, негласным правилом — воздерживаться от публичных оценок на первой стадии расследования.

К примеру, мое внимание привлекли высказывания председателя Независимого профсоюза угольщиков Александра Сергеева. В дискуссии на радио “Свобода” он отметил, что даже высокотехнологичные шахты типа “Распадской” не гарантированы от тяжелых аварий, поскольку их новейшее контрольное оборудование настроено по устаревшим стандартам безопасности, действовавшим еще в советское время. Ими же вынужден руководствоваться и Ростехнадзор. Даже в ситуации, когда это несоответствие очевидно для инспекторов. Зато надзирающие над угледобычей органы, претерпевшие в последние годы массу скандалов и трансформаций, так и не обрели полномочий, которые имели в советское время. Скажем, остановить производство можно только через суд.

В Госдуме между тем уже два года лежит без движения законопроект о безопасности шахт, разработанный сразу после печально известных аварий в Новокузнецке. Поэтому тот же Ростехнадзор, по словам профлидера, который, кстати, работал прежде на “Распадской”, лишен возможности четко регулировать исполнение требований по дегазации шахт.

И самое главное, повсеместно действующая в углепроме схема доминирующей сдельной оплаты труда провоцирует горнорабочих если не на нарушение правил безопасности, то на согласие работать на грани ЧП. “Повременка” в шкале приличного заработка горняка занимает обычно не больше 30 процентов, остальное — сдельщина. Эту пропорцию надо перевернуть, считает Александр Сергеев. Как, к примеру, было сделано еще лет 25-30 назад в американской угольной отрасли, после чего число тяжелых аварий в ней резко пошло на убыль. Пострадала ли от этого норма прибыли? Вполне возможно. Только вот какая штука: рентабельность угольной отрасли США, где в прошлом году было добыто более миллиарда тонн, в среднем десятикратно превышает российскую.

Во всяком случае, это утверждает депутат Госдумы от Кузбасса Наталья Ермакова. И приводит совершенно убийственную для отечественного углепрома статистику. В России в среднем каждый миллион тонн стоит жизни одному горняку. В США этот печальный показатель в 33 раза меньше!

Проверил утверждение депутата по другим источникам. Цифры разнятся. Особенно если взять в расчет только пару последних лет, сравнительно благополучных у нас по аварийности. Но даже самые “выигрышные” для России выкладки дают соотношение десять к одному.

…На следующий день после того, как стало известно о взрывах на “Распадской”, нашел в Интернете координаты междуреченской газеты “Контакт” и позвонил коллегам. В надежде, что они там знают что-то такое, о чем не упоминается в сообщениях агентств. Да, видно, в ссылку вкралась ошибка.

“Нет, это квартирный телефон, — сказала женщина, поднявшая трубку. — Погодите, вам именно газету надо? А то приходите к нам… Не местный? Тогда приезжайте. Посидим, поговорим, отметим. Да вы не подумайте чего — я уже пенсионерка”. Она назвала свое имя и адрес в Междуреченске. “А что отмечаем?” — спросил я, сообразив, в чем причина такой разговорчивости. “Да все сразу — и за радость, и за горе. Вот смотрю по телевизору про аварию и боюсь кому из знакомых позвонить. Считай, у всех в семье кто-то на “Распадской” работает”. — “А за радость — это по случаю вчерашнего Дня Победы?” — “Ну а как же! Но главное, сын живой остался! У него выходной был. А все, кто на их девятнадцатом участке в ночь на девятое работал, под землей остались”. Она стала рассказывать про своих замечательных сыновей, которых она вырастила одна без мужа. Троих. Но один погиб в шахте. “Нет-нет, вы не поняли. Он не в этот раз, он давно погиб. Зато теперь счастливый случай другого уберег…”

Признаться, я растерялся. Слушал этот простодушный телефонный рассказ и невпопад то поздравлял свою собеседницу, то выражал сочувствие. Прощаясь, дал “шибко умный” совет: “Надо бы вашим сыновьям профессию поменять”. Она вздохнула в ответ: “Где ж ее найдешь, другую работу. Спасибо, что такая у мужиков есть”.