Виадук

Магазин “Планета” попросил рассказать о лучшей в твоей жизни книге. Почему бы и нет? Я даже взялся писать, но быстро понял, что буду писать о целой библиотеке. Причем не факт, что для меня сегодняшнего будет важно то, что “перепахало” вчера. Иногда некоторые книги лучше не перечитывать, чтобы оставить на губах сладкое послевкусие от прочитанного когда-то. Может, покажется странным, но из книг молочного детства больше запомнились разудалые “Веселые джаббаки” (впрочем, я не помню, как слово “джаббаки” пишется). Почему они? Не знаю. Но, наверное, я не хотел бы читать эту книжку своей дочери. Но есть, конечно, книги навсегда. Для меня это Бунин, Хемингуэй, Пастернак, Мандельштам… ну, и еще толпа авторов — я уже говорил, что, если бы взялся писать, писал бы о библиотеке. Валентин Катаев, к слову, говорил о пятистах (!) книгах, которые — всего-то! — надо оставить и перечитывать, находя все новое и новое. (Кое-кто, наверное, и десятой части за жизнь не прочтет). Есть, правда, одна книжка, стоящая особо, — “Дневники” малоизвестного у нас Жюля Ренара. В них хорошо заглядывать, когда тебя гложут сомнения в правильности того, что ты делаешь. Ренар — клубок мучений и противоречий: “Фраза должна облегать мысль так, чтобы не было ни одной складки”, “Не быть никогда довольным — все искусство в этом”, “Писать — это особый способ разговаривать: говоришь, и тебя не перебивают”, “Чем больше читаешь, тем меньше подражаешь…” Вот! Это касается не только пишущих, это касается всех, пытающихся постичь мир: читая, ты в какой-то степени примеряешь чужие роли. Правда, книги, которые ты читаешь, должны быть правдивыми и честными. В этом-то вся загвоздка: они должны учить думать. Хотя, справедливости ради, не всем дано этому научиться. Но ведь хочется? Так что читайте.

Сегодня мы публикуем рассказ-воспоминание о военном детстве Вадима Александровича Назарова, автора книги рассказов и переводов.

Вадим Назаров

Виадук

Рассказ

Не спалось. Я долго ходил по комнате, останавливался у окна и смотрел на мирно уснувший город. Лунный свет. Тишина. Было в ней что-то успокаивающее и в то же время напряженное. Прохладные струи воздуха проникали через полуприкрытую дверь балкона и вносили в мою лишенную сна душу какую-то тревогу — тревогу непонятную, но чем-то знакомую.

Я решил побродить по городу. Пустынные ночные улицы разительно отличались от шумных дневных, в переулках и за углами домом прятались загадочные тени. Город спал, только мои шаги одиноко звучали в господствующей тишине.

Задумавшись, я не заметил, как вышел к вокзалу. Здесь тоже было безлюдно. Тянулись длинные темные ряды отдыхающих железнодорожных составов, а над ними в ровном свете луны черной прямоугольной аркой вырисовывался виадук.

Я поднялся по ступенькам и остановился над путями. Никого. Ни привычной дневной сутолоки, ни гудков электровозов. Только луна бросала свой серебристый свет на убегающие куда-то вдаль узкие полоски рельсов. Я стоял, облокотившись на перила, и ощущал в теле своем охватывающую скованность. Вдруг заметил на перроне какое-то движение. Вроде большая толпа людей вышла из дверей вокзала, но это была уже не толпа, а строгие ряды тяжело шагавших мужчин с вещевыми мешками за плечами. Следом, протягивая руки, бежали женщины и дети. Откуда-то слабо, но все нарастая, донеслись звуки оркестра, и загремела песня, прерываемая женским плачем:

По перронам и вокзалам, песнями гремя,

В путь-дорогу провожала Родина меня.

Что это? Игра лунного света или… Внезапно давно забытый тугой комок подкатил к горлу, и я вспомнил.

Эта песня доносилась из моего детства…

*   *   *

— Пацаны! — закричал лопоухий мальчишка, вбегая в класс. — Анфиса Ивановна сказала, что уроков не будет. Айда по домам!

Ученики повскакивали с мест. Одеты все были так, как пришли в школу — в шапках, пальтишках и различных обутках. Раздеться было невозможно — холод в классах стоял почти такой же, как на улице, паровое отопление часто отказывало, а та зима 1942 года выдалась суровой даже для Сибири.

Я выбежал из класса и зашел в соседний, за своим приятелем Вовкой. Он сидел, склонившись над партой, а около него стоял успешно начинающий школьный задира Алька Носов.

— Вовка! — крикнул я, подбегая. — Помчались к магазину очередь занимать. Вот мать обрадуется!

Неожиданно Алька больно ткнул меня в плечо. Я обернулся, чтобы дать сдачи, но непривычное выражение глаз Альки, обычно насмешливых и дерзких, остановило меня. И он произнес одно слово, которое в те годы усмиряло каждого:

— Похоронка…

Я захлопал глазами. Бедный Вовка! На фронте погиб его отец — дядя Костя. Я живо вспомнил его, всегда веселого и добродушного, он очень любил возиться с нами, ребятами, выстругивал нам из досок кривые сабли, играл в войну с самураями, брал с собой на рыбалку, учил плавать. А потом, в конце 41-го, мы провожали его. Пробиться на перрон, где отряды ополченцев ожидали посадки в товарные вагоны, было невозможно, и Вовка вдруг предложил:

— Заберемся на виадук. Оттуда виднее.

Да, оттуда было виднее. Наши отцы и старшие братья прощались с родными, но лица их были суровыми. И матери, и жены плакали навзрыд, над вокзалом висела пелена неподдельного и глубокого человеческого горя. Ее прервали звуки оркестра: “По перронам и вокзалам…” Посадка в вагоны, состав тронулся. И следом за ним ринулся поток провожающих — женщин, стариков и детей, захлебываясь от рыданий, падая друг через друга и предчувствуя, что часть их родной крови, уносимой сейчас на запад, может быть, никогда уже не вернется.

Мы стояли на виадуке. Мы не плакали. Души наши заледенели и не давали слез. Вовка долго смотрел вслед убегающему составу и вдруг стукнул кулачком по перилам:

— Эх, почему я еще маленький! Вот сейчас бы вместе с отцом… — помолчал, стиснув зубы. — Все равно убегу на фронт!

Он убегал два раза, но его ловили в Новосибирске и возвращали домой. После второго побега Вовкина мать, очень добрая, худенькая, страдавшая туберкулезом женщина, посмотрела на Вовку своими большими грустными глазами и заплакала:

— Ты один у меня остался, сынок. Если бросишь меня, я умру…

Это заставило Вовку одуматься. Но часто после уроков он подходил ко мне, толкал в бок и шептал:

— Пойдем на виадук. Сегодня опять отправляют.

Мы бежали на вокзал, поднимались на виадук и смотрели, как состав за составом, нагруженные отважными и решительными сибиряками, уходили вдаль, на запад, на защиту Родины.

Однажды, прибежав в школу, я услышал в классе необыкновенный шум. Среди множества криков часто слышалось: “Ура!” Заглянув в класс, увидел, что ребята своими слабыми ручонками пытаются подбросить кого-то в воздух. Им оказался Алька. Освободившись от рук, он стоял среди класса раскрасневшийся, улыбающийся во весь рот. Я уже давно враждовал с ним: мне не нравилась его задиристость. Часто между нами возникали стычки и даже драки, но силы были равными: иногда доставалось ему, иногда — мне. Сегодня же Алька, весь сияющий, пошел мне навстречу, протянул какой-то листок и сказал дружелюбно, но не без гордости:

— Читай!

Это была фронтовая газета. В ней сообщалось, что отец Альки, рядовой пехотного полка, подорвал гранатами два фашистских танка, был тяжело ранен, находится сейчас в госпитале и командование наградило его орденом Красной Звезды.

— Алька! — сказал я, и у меня приятно кольнуло в груди. — Поздравляю!

И мы крепко пожали друг другу руки.

Заканчивая урок, учительница сказала:

— Ребята! Вы знаете, какая жестокая идет война. Погибло много прекрасных людей и, возможно, еще погибнет. Но Родину нашу защищают стойкие люди, такие, как отец Алика, как отцы многих наших учеников. Растите и вы такими. И мы победим! Обязательно победим!

И пришла Победа. Мы с Вовкой снова бегали на вокзал, но теперь уже встречать составы. Лично мы никого не ждали: Вовка не ждал отца, я — старшего брата. Но мы прибегали на вокзал, чтобы порадоваться радости других ребят, завидовали им хорошей завистью и теперь уже, не скрою, плакали вместе с ними. Из вагонов выходили люди в военной форме, с орденами и медалями, кое у кого недоставало руки или ноги, но они были живы, живы, и это — главное! То тут то там детские руки охватывали крепкую отцовскую шею, и раздавался крик:

— Папка!!!

Этим было все сказано.

*   *   *

Я не заметил, что давно уже рассвело, мимо по виадуку проходили люди, немного удивленно на меня поглядывая. Стряхнул с себя скованность и пошел домой. Уже подходил к дому, когда на меня, выскочив из-за угла, налетели две веселые девчушки со школьными сумками, наверное, первоклашки. Они очень смутились и залепетали:

— Простите, дядя…

Я потрепал их за косички, и они вприпрыжку побежали дальше.

“Бегите, пташки! — подумал я. — Вы не знаете, что такое война, и — дай Бог! — никогда не узнаете. Вам неведомо, какие воспоминания может вызвать простой железнодорожный виадук — свидетель страшных разлук и радостных возвращений”.

Удивительное это место — вокзал, бурлящая точка неожиданностей и контрастов. В те далекие военные годы они были особенно частыми. Здесь многое кончалось и многое начиналось. В 45-м букеты цветов благоухали на каменных плитах, обильно политых слезами в 41-м. Цветы эти стали бессмертниками. И на все это спокойно и строго смотрел виадук — простая прямоугольная арка, но мне эта арка представляется теперь триумфальной…

г. Новокузнецк.