Стригунок

“Мужиков, кто годен был к строевой, — начал свой рассказ Николай Иванович Калугин, — забрали из нашей деревни Босоногово, что в Тюменской области, в первые же дни войны. Каждую подводу бабы  провожали воем. Плач не плач, а в поле идти надо было — разгар лета. Когда собрались, оказалось, что вся рабочая сила — женщины, старики немощные и мы, дети. Из района приехал уполномоченный, огляделся: работать некому, даже руководить, председателя колхоза тоже призвали. Попалась ему на глаза тетка Прасковья, жила та как раз напротив правления: “Будешь, — говорит, — председателем”. А она: “Мил человек, мне уж под  семьдесят. К тому же ни писать, ни читать не умею”. Приставил уполномоченный к ней школьницу побойчей, ходок дал, лошадь, велел план выполнять, с тем и уехал”.

Урожай в тот год кое-как убрали. Ребятишки в кровь руки посдирали. А как заметелило, опять пошли в школу. Коля зиму 1942-го в четвертом классе отучился, а летом снова послали работать. Однажды в их двор конюх Сидор Кондратьевич пришел, оказывается, к нему, с разговором. “Ты, — начал старик, — Колька, парень послушный, иди ко мне в подпаски. Нет у меня сил, а лошади уже две недели сами ходят. Того и гляди хлеб потравят, мне тогда тюрьма”. Коля согласился, тем более ему “свою” лошадь посулили. Кондратич еще посоветовал: “Будешь забираться на нее, к пеньку подведи, ростом ты больно мал”.

Лошадей вскоре увели далеко за деревню, на сенокосные угодья, где поднималась свежая отава. Жил Коля с  Кондратичем в шалаше. К осени старик помер, и тринадцатилетний Колька, по сути, стал главным конюхом. К нему еще потом подкормиться телят пригнали, стерег их его дружок, — Гошка Якимов, такой же тринадцатилетний пацан. 

Снег в тот год выпал рано. Лошади, добираясь до травы, разгребали его копытами, ели с ними и телята. Когда ударили морозы, телят угнали в деревню, а Кольке прислали помощника, Михаила Моисеевича, старый был дед, еще в Первой мировой участвовал. Пожил он при табуне и тоже преставился. Кольке пришлось зимовать одному. Было у него 36 больших лошадей и 20 стригунков — жеребят, которым года еще не было. В его обязанности входило привезти им сена, накормить, напоить, загнать. “Молодняк берег особенно, — вспоминает Николай Иванович, — для него был теплый пригончик, на ночь я обязательно обходил его, дырки затыкал. Боялся, не дай бог, волки залезут и подавят жеребят, тогда меня посадят. Тюрьмы боялся — ужас. А сам я жил всю зиму один в бане, пристроенной к пригону, ни крючка, ни собаки не было.

Случай был. Сплю, ночь непроглядная, слышу — кони заржали. Кто-то зашел, в темноте шарит. Боязно стало, свет запалил. Стоят двое, большие, в тулупах. “Партийные работники мы, — говорят, — заблудились. Проводи нас до дороги в соседнюю деревню, мы тут не в курсе дела, как слепые”. Я вышел, они мне вожжи дали от салазок. Довез я их до развилки и назад побежал, а сам боюсь. Думаю — вдруг волки нападут, а у меня даже палки нет. Страшно,  жуть!”

Та зима выдалась очень тяжелой. Помощи ждать было неоткуда. Встанет Колька с утра, желоб во льду сделает, прорубь пробьет и воду лопатой гонит, чтоб лошадей напоить. И так три раза в день. Потом  вез с луга сено, нерабочих лошадей, стараясь не тратиться, кормил соломой. Помнил, как весной поднимали скотину: созовут в деревне людей, что покрепче, те обмотают вожжами ослабевшую коровенку или лошадку и тянут кверху, пока на ноги не встанет.

Самого Кольку спасала картошка, они с матерью и двумя младшими сестрами  много насаживали. А еще он подкармливался ловлей косачей на петлю из конского волоса. “Птица такая, — объясняет Николай Иванович, — навроде курицы: сама сизая, внизу белая, брови красные, хвост веером. Вкусная…” Колька получал и трудодни. Поскольку на табуне он работал один, ему полагалось три трудодня, так давали только трактористам и комбайнерам. На трудодни можно было взять хлеба, пшеницы. Мать молола зерно, пекла лепешки, он фактически был кормильцем семьи. Отца на фронт не взяли, староват оказался, направили в трудармию в Омск, работать на военный танковый завод. 

Потом стали возвращаться в деревню раненые мужики. Маленько стало полегче. Пацаны пошли в школу, окончили четвертый класс в своей деревне, стали бегать в пятый в соседнюю за несколько километров. Но как только пробивалась первая трава, Колька опять уходил пасти лошадей. В мае 1945-го к нему из деревни прискакали дружки: “Бросай, Колька, коняг,  война кончилась”. А как бросишь? Остался пасти до осени.

Пропас Колька и все лето 1946 года.  Когда вернулся в деревню, у правления его остановил председатель: “Приходи в сельсовет,  медаль тебе будем вручать. Гошке и Ваньке уже вручили. На наш колхоз только три медали “За добросовестный труд в Великой Отечественной войне 1941 — 1945 годов” пришло, и все пацанам”.

Вскоре Николая Калугина призвали в армию. Год подошел. На медкомиссии военком засомневался: “Что-то с ростом у тебя напутали. Вставай-ка еще раз, померим. Нет, все правильно: один метр 49 сантиметров. Маловат, стригунок, хотя пишите “годен”. Пока до службы доедет, на сантиметр подрастет”. Но в те годы было важнее восстановление народного хозяйства. Туда, а точнее, в Сталинск, Николая и направили. Сначала учился в ФЗО, определили, опять-таки из-за малого роста, в слесари, не то что других деревенских парней — из них кто сталеваром, кто вальцовщиком стал. “Как пришел в железнодорожный цех КМК, — рассказывает Николай Иванович, — так и трудился честно и добросовестно до 1988 года. Женился, детей троих вырастил. Пока мотался по общагам, ту медаль, что мальчишкой получил, где-то затерял. Жаль. Сегодня вот юбилейную медаль “65 лет Победы” вручили. Радуюсь за себя, за других ветеранов, доживших до великого дня, за наш народ, у которого даже пацаны непобедимы”.