Публикации

Через тернии к счастью

Они шли навстречу друг другу через многие испытания, самым страшным из которых была Великая Отечественная война. Его путь начался из блокадного Ленинграда, ее — из оккупированной  немцами Украины.  50 лет назад пути Веры Михайловны Захарченко и Георгия Павловича Бабина пересеклись в Сибири, в городе Сталинске (ныне Новокузнецке), на улице Орджоникидзе. И сейчас из окон их квартиры видно место той встречи, памятное для них обоих. За благословенный августовский день 1959 года в свой золотой юбилей они подняли бокал с шампанским. И вспомнили прожитые годы.

Вера

Единственный ребенок в семье директора большого откормочного хозяйства недалеко от города Щорса, она ни в чем не знала отказа. Ее любили и баловали. Чтобы дочка вовремя поспевала в школу, находящуюся за пару километров от дома, отец снаряжал фаэтон, запряженный серыми рысаками в яблоках. Верочка была лучшей ученицей класса, первой артисткой и красавицей. Беззаботная жизнь пятнадцатилетней Веры закончилась с началом войны, когда отец получил приказ срочно эвакуировать хозяйство, где было около 500 голов скота, в глубь страны.

Погрузив на волов самые необходимые вещи, Вера с мамой, бабушкой и дядей-инвалидом двинулись подальше от наступающих немцев. Те их нагнали к осени в городе Ким, который заняли почти без выстрелов. Вскоре немцы стали устраивать облавы — молодых и сильных отправляли на работу в Германию. Узнав об этом, мама с Верочкой спрятались в погреб, а бабушка лезть под землю отказалась — не могла бросить больного тучного дядю. Немецкий патруль, обнаружив инвалида, тут же расстрелял его, бабушку, кинувшуюся защищать сына, тоже.

С первыми морозами погреб пришлось покинуть. Через несколько дней Вера и ее мать в числе других женщин, которых набрался целый эшелон, были отправлены в Чехословакию. До конца войны они жили за колючей проволокой, трудились весь световой день, получая за это кусочек хлеба, тарелку супа из брюквы и чашку эрзац-кофе. Мама — по национальности немка — скрывала свое происхождение, украинская фамилия по мужу, Тригубенко, помогала ей в этом. Для нее единственной Родиной был Советский Союз.

Освободили их 5 мая 1945 года. Погрузили на баржи и повезли по Эльбе, на воду которой было страшно смотреть: по реке бесконечно плыли мертвые тела. Рабочий лагерь сменился лагерем  для репатриантов в польском Бреслау. Здесь собрали и бывших советских военнопленных, и власовцев, и предателей, и тех, кто был угнан в качестве рабочей силы. Полгода, пока шло разбирательство, девятнадцатилетняя Вера наблюдала, как исчезали люди из барака: кто-то был осужден на 10 лет лагерей, кто-то — на 15, на  25, нередко “врагов народа” приговаривали к расстрелу. Веру и ее мать отпустили. Опять был холодный “телячий” вагон и долгая дорога домой.

Дом, где они жили до войны, оказался цел, восстанавливали и животноводческое хозяйство, но их там никто не ждал. Отец Веры, потеряв следы дочери и жены, снова женился. Места  для некогда горячо любимых им людей ни в доме, ни в его сердце не нашлось. Жизнь накручивала новый тугой оборот.

Веру с мамой приютили друзья. Окончив школу, Вера поступила в педагогическое училище, вышла замуж за бывшего фронтовика, но семья не сложилась, зато в 47‑м у нее появилась чудесная дочка Людочка. Жить было тяжело, с утра до ночи в школе, на карточки мало что давали, булка хлеба стоила 100 рублей, а зарплата была только 400. После окончания Киевского госуниверситета с красным дипломом Вера, оставив дочь со своей матерью на Украине, поехала в Сибирь, где в поселковую школу недалеко от строящегося Междуреченска требовались и директор, и учитель русского языка.

Работы Вера не боялась и даже согласилась преподавать в зоне для заключенных. Работа отвлекала ее от тоски по дочери. Материнский инстинкт просто взбунтовался, когда она узнала, что одна из ее сотрудниц, девочка-уборщица, “нагуляв” ребенка, решила оставить его в роддоме. Так в ее жизни появилась Стасенька, двух дней от роду, и стала ее второй дочерью. Потом, когда в Междуреченск приехали ее мать и ставшая уже школьницей Людочка, Вера была просто счастлива.  

Георгий

Начало лета 1941 года было замечательным. Ленинград утопал в зелени и был многолюден. Покинув городскую суету, шестнадцатилетний Жора Бабин устроился работать вожатым в пионерский лагерь под Лугой, где, как человек физически крепкий и любящий спорт, с увлечением устраивал различные состязания. 22 июня с группой ребят он ушел в тренировочный шлюпочный поход. Гул самолетов, раздавшийся над рекой, сначала никого не насторожил, но когда загремели взрывы у моста, мальчишки кинулись к берегу, чтобы спрятаться в лесу. Только добравшись до лагеря, они узнали — началась война.

Маму Георгия в первые же дни войны как военврача призвали на фронт, отец ушел в ополчение. Георгий на правах старшего остался с братьями: пятнадцатилетним Сашей и шестилетним Олегом. Невероятно, но первую студеную и голодную блокадную зиму они пережили. Олега водили в круглосуточный детский сад, сами выстаивали каждодневную очередь за 125 граммами хлеба, ходили в школу. Они были на занятиях, когда их дом попал под бомбежку, и жить стало негде.

Помогла мамина подруга, сама умирающая от голода и замерзающая в оставшейся без света и воды квартире. Установленная в одной из комнат буржуйка давала немного тепла, Жора жег в ней все, что могло гореть. Последнюю крошку хлеба он отдавал среднему брату Саше, младшего, Олега, с детским садом вывезли в пригород, в Боровичи. Когда кольцо блокады стало сжиматься и немцы подошли совсем близко, Георгий отправился за 40 километров, чтобы спасти братишку. Немцы были буквально за спиной, когда они пешком пробирались назад в город. Олег крепко держался за руку обессиленного от голода брата, гул артобстрела его не пугал, он ни разу не  заплакал, только то и дело просил: “Жоринька, отдохни, ты устал. Жоринька, брось вещи, тебе тяжело”.

Мама сумела попасть в Ленинград только в феврале 42-го, в исхудавших сморщенных “старичках” своих сыновей она не узнала. По Дороге жизни братьев Бабиных вывезли  из осажденного города. Жору матери удалось правдами-неправдами пристроить на работу в библиотеку госпиталя, где она была заместителем главрача, там была возможность хоть скудно, но питаться. Ему выдали старую фуфайку на толстом слое ваты, в которой он наконец согрелся и которую почти не снимал. С мамой Жора виделся редко, та постоянно была занята ранеными, а когда она однажды встретила его в коридоре, заросшего первой клочковатой бородой, в неуклюжей горбатой фуфайке, болтающейся на острых плечах, горько заплакала. Ей пришлось признаться главврачу, что это ее сын, и, если бы она не пристроила его в госпиталь, он бы умер. Главврач распорядился помочь истощенному юноше.

На всю жизнь Георгий Павлович запомнил блаженство той, первой после блокады, горячей ванны, мягкость ветхого больничного халата, в который его обрядили, поместив в госпитальную палату. Как раненые бойцы несли ему хлеб, чай, угощали сахаром. Немного оправившись, он пошел в библиотеку, где его встретили недовольные читатели: “Слышь, пацан, а где тот горбатый старик, что здесь работал?”

В 1943 году Георгий Бабин  ушел добровольцем на фронт. Воевал в артиллерии, был заряжающим самоходной установки. Его парадный пиджак тяжел от наград, среди них — орден Отечественной войны, медали за освобождение Белоруссии, за взятие Берлина.

Он снова вернулся в Ленинград, после окончания станкостроительного техникума работал в проектном отделе завода имени Свердлова, женился. Как молодого специалиста его не раз посылали в командировки “на стройки коммунизма”. Особенно часто Георгий ездил в Сибирь, где по дороге  навещал родителей, перебравшихся с эвакуированным заводом отца в Новосибирск, и маленькую дочку, живущую у его тещи в Мысках. А вскоре он окончательно перебрался в Сталинск, устроившись в “Кузбассшахторудстрой”. Жена не пожелала покидать Ленинград, и они расстались. Позднее, работая в “Кузнецкжилстрое”, он возводил дома и социальные объекты города. Толика его труда есть во многих зданиях Новокузнецка, в семейных альбомах рядом с фотографиями родных и близких людей бережно хранятся открытки с видами его самых дорогих “детищ”: гостиницы “Новокузнецкая”, цирка, плавательного бассейна “Родник”.  

Забегая вперед в своих воспоминаниях, он с нескрываемым волнением говорит еще об одной значимой стройке в его жизни — мемориального комплекса боевой и трудовой славы кузнецких металлургов, где он был начальником строительства. “Это мой долг перед павшими в годы Великой Отечественной войны, — подчеркивает он.- Было огромное желание увековечить память героев того невыносимо тяжелого времени, которое нам довелось пережить”.

Встреча

Вернемся в август 1959-го. Усталый Георгий Павлович шел с работы от КМК по улице Орджоникидзе. В холостяцкой квартире его никто не ждал, торопиться было некуда. “И вдруг, — рассказывает он, — навстречу, стуча каблучками, фигуристая такая, ладненькая женщина. Легкая, воздушная, в белокурых волосах блестят лучики осеннего солнца… Куда только делась усталость, один ее облик окрылял”. Заговорить с прекрасной незнакомкой  Георгий Павлович не решился, лишь оглянулся и посмотрел ей вслед.

Но судьба уготовила им еще одну встречу. В тот же вечер, отправившись в кинотеатр “Коммунар”, он снова увидел ее и спросил… лишний билет. Как ни странно, лишний билет у приехавшей по делам из Междуреченска в Сталинск Веры Михайловны оказался. На второй день знакомства он сделал ей предложение руки и сердца. То и другое она приняла на все эти долгие, счастливые и так быстро пролетевшие 50 лет. Георгий Павлович строил, Вера Михайловна учила школьников и студентов.  В их  семью вошли дочь Георгия Павловича и дочери Веры Михайловны, они вырастили детей рано ушедшей из жизни Станиславы.

“Бегут годы, — вздыхает Вера Михайловна. — Свой возраст осознаешь, только глядя на ставших взрослыми внуков, правнук — и тот уже студент”. Для каждого у нее находится немало добрых слов, особенно для самого лучшего, умного, красивого мужчины на свете — Георгия Павловича.

Ольга Волкова Публикации 17 Сен 2009 года 57 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.