Юрий Олеша
Я думаю, если так выразиться, о “многослойной странности” творчества и судьбы этого писателя и человека.
“Крайний левый перекинул мяч с одной ноги на другую и ринулся вперед — маленький, коренастый, в серой куртке Ришельевской гимназии, без пояса, нос башмаком, волосы, упавшие на лоб, брюки по колено в пыли, потный, вдохновенный, косо летящий, как яхта на крутом повороте.
С поворота он бьет старым, плохо зашнурованным ботинком. Мяч влетает мимо падающего голкипера в ворота. Ворота — два столба с верхней перекладиной, без сетки.
Продолжая по инерции мчаться вперед, маленький ришельевец победоносно смотрит на зрителей и кричит на всю площадку, хлопая в ладоши самому себе: “Браво, я!”
“Вроде Пушкина, закончившего “Бориса Годунова”, — добавляет Валентин Катаев, друг его одесской юности.
Футболистом Олеша не стал из-за рокового вмешательства инспектора учебного округа, которому маленький футболист показался чрезмерно бледным. И правда — врач нашел “невроз сердца”: “Так… я почувствовал впервые, что есть невозможность, запрет”.
Его называли “королем метафоры”. “Она вся была покрыта цветами, как будто ушла в грядку”, — пишет Юрий Олеша о похоронах Лидии Сайфуллиной в “Книге прощания”. К ней мы вернемся.
Сам же Олеша благоговейно отдавал титул “короля метафор” Маяковскому, вспоминая: “Однажды играли на бильярде — Маяковский и поэт Иосиф Уткин, которого тоже нет в живых. При ударе одного из них что-то случилось с шарами, в результате чего они, загремев, подскочили…
— Кони фортуны, — сказал я.
— Слепые кони фортуны, — поправил Маяковский, легший на кий”.
Теперь к “Книге прощания”. Ее не было до 1999 года. Была знаменитая “Ни дня без строчки”, которую собрали уже после смерти Олеши Виктор Шкловский и его вдова Ольга Суок — ей, в имени которой слышится посвистывание и пощелкивание зимней птицы, он посвятил сказку “Три толстяка”.
“Ни дня без строчки” пришла к читателям в 1964 году (Олеша умер в мае 1960-го), в процеженном виде. “Книга прощания”, по сути, те же “Ни дня без строчки”, но с “идеологически неверными” местами, которые были выброшены в 60-е годы.
Они в какой-то степени объясняют, почему Олеша написал так мало: роман “Зависть”, сказку “Три толстяка”, сборник рассказов, несколько пьес…
“Мы были Гамлетами, мы жили внутри”, — пишет Олеша совершенно пронзительную фразу. Почему?
Потому что (он цитирует Канта) иначе жить не позволял “закон нравственности во мне”, который грубо нарушался обществом, в котором все мы недавно жили и во многом продолжаем жить и сегодня.
“Знаете ли вы, что такое террор? Это гораздо интереснее, чем украинская ночь. Террор — это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. Потом это нос, который висит в воздухе, освещенный прожекторами, а бывает также, что этот нос называется Днем поэзии…”
Это и называется “внутренней эмиграцией”, когда книги пишутся только для себя.