Последний бой бабы Фроси
Несмотря на все жизненные перипетии, в свои 83 года баба Фрося остается стойким оптимистом. «Сейчас у меня каждый день на учете, — говорит она, — чего зря охать. Вон Ельцин сказал, что к 2014 году все ветераны войны будут жить на Гавайских островах. Я уж было решила поднатужиться, доскрестись до этого времени, а он возьми и помри, теперь вот в этих хоромах доживать придется».»Хоромы» Ефросиньи Петровны Лукичевой более чем скромные. В однокомнатной «хрущевке» из нового только пластиковое окно, установленное в прошлом году как инвалиду Великой Отечественной войны. Об остальном убранстве и говорить не хочется: продавленный диван, на котором она почти весь день лежит, шкаф от старой стенки, отгораживающий железную кровать, стопка зачитанных книжек с выделяющимся своей новизной толстенным томом «Лекций по истории КПСС», выцветший коврик, голая лампочка на тесной кухне. Такая нищета, что аж ком к горлу. «Бедная ты, бедная, — думаешь. — Это все, что ты нажила? За что же ты на фронте кровь проливала? За то, что до самой пенсии вкалывала на особо вредном производстве? И еще после, пока силы были, работала?» А она радостно суетится, усаживая меня на единственную в комнате табуретку, взахлеб про жизнь свою хорошую толкует, про пенсию щедрую, про соседей заботливых. Понятно, что вниманием не избалована, поговорить ей хочется, рассказать о житье-бытье.
Как и многие люди ее поколения, свою биографию Ефросинья Петровна начинает с войны. В 42-м ей исполнилось восемнадцать лет, в сентябре ее вызвали в райком комсомола и направили на курсы медсестер. Родная Башкирия была далеко от линии фронта, и что такое война, воочию она увидела под Сталинградом, куда попала вскоре. О тех боях говорит однозначно: «Пекло». Больше убитых, чем раненых. Но был приказ: «Ни шагу назад!» Только успевала Фрося вытаскивать бойцов из-под огня, разыскивать в руинах домов и — за Волгу. Без роздыху, день с ночью путался. Очнулась однажды и не поймет, где она. Кругом все плывет-качается, и люди какие-то странные: кто кричит, кто маму зовет, кто поет. Не успела разобраться, опять провалилась в удушливую тьму, вроде взрывов не слышно, а жаркое пламя так и обжигает все тело. А потом вдруг нестерпимо холодно стало, открыла глаза, видит, через разбитые окна ветер сугробы наметает. «Тиф у тебя, девонька, брюшной, — склонилась над ней укутанная в платок женщина, — помираешь. Ваши медсанбатские многие померли. Вошь вас заела». А Фрося не умерла, прометавшись месяц в бреду, пошла на поправку, и уже не страшная температура ее мучила, а холод и сквозняки в разрушенной вражеской авиацией больнице. Не знала она тогда, что после этого одно легкое у нее отказало. «Скукожилось, высохло совсем, — поясняет Ефросинья Петровна, — никто тогда на это внимания не обратил. Война. Вылечили от тифа — и снова на фронт, под Севастополь».
На этот раз ее определили в корпусный саперный батальон. Чуть не каждую ночь она, как санинструктор, ходила с ротами на задание: то минировали, то разминировали. «Саперное дело ночное, — вспоминает баба Фрося, — чтоб немец не видел, где мы работаем. Вместе с ребятами днем изучала минные поля, намечала проходы. Бывало, помкомвзвода строго мне так — поняла, где можно идти? Я кивну головой, а он сержанту — объясни ей еще раз, чтобы не лезла куда не надо. Вот уж где я раненых натаскалась, да и убитых тоже. Оставлять своих за передним краем было нельзя.
Как-то обнаружил нас противник, и давай палить. Лежу я около раненого, кручу бинты, а он сжался, молчит. Строго-настрого было приказано, чтобы на задании ни звука лишнего не было, ни стона. Только я хотела его к нашим окопам тащить — рядом взрыв. Прижалась я покрепче к солдатику, а он легонько так торкнулся и затих. Поглядела — все, отвоевался. Смотрю, недалеко еще двух задело. Я к ним. А ползти как-то неловко, в сапоге что-то мешает. Щупаю ногу, а там осколок. Кровь в сапоге хлюпает, а я боли не чувствую, только раненых тащить сил нету. Доползла до наших, сказала, что помощь нужна, и попросила меня в медпункт отправить. Санитар с меня сапог тащит, а оттуда кровь ручьем».
Подлатали Фросю, и, как только на ноги встала, опять на передний край. Бесстрашная она девушка была и санинструктор опытный. Любили ее еще за веселый нрав, да и красавицей она была не последней. Бывало, в час затишья наденет юбочку под ремень, свеженькую гимнастерку, а на ней медали: «За боевые заслуги», «За отвагу» — любо дорого посмотреть. Так и дошла Ефросинья Петровна со своими саперами до Прибалтики. Здесь, отпраздновав долгожданный День Победы, отправилась эшелоном с ранеными домой. Приехал к ней после демобилизации однополчанин, замуж за него вышла, сыночка Толика родила, учиться пошла в Казанский химико-технологический техникум. Когда окончила его, огляделась, а мужа нет, нарасхват пошел, мужчин мало было. Собрала она чемодан и поехала с девятилетним сыном к родне в Новокузнецк, где к тому времени запускался новый химфармзавод и требовались специалисты. Тут ее, кстати, разыскали и вторую медаль «За отвагу» вручили. «Это за Прибалтику», — уточняет баба Фрося.
Десять лет она работала на «Органике», как потом стал называться химфарм, на самых сложных и особо опасных производствах. Помотавшись по съемным квартирам, наконец от завода получила свою, двухкомнатную. Это был первый свой дом. И любовь здесь, на заводе, она встретила — скромного человека, тоже фронтовика. Двадцать лет душа в душу жили, пока не ушел он после тяжелой болезни. Сын к тому времени семью завел, двоих детей. Тесновато стало, да и покой нужен был Ефросинье Петровне, сердечко сбой стало давать. Переписала она квартиру на сына и, чтобы заработать себе угол, пошла работать в домоуправление алюминиевого завода лифтером. Времена были не нынешние, вошли в ее положение и дали однешку с крохотной кухней и совмещенным санузлом.
Вроде обжилась Ефросинья Петровна на новом месте, а тут опять пришлось ей потесниться. Внучка Ольга из дома стала убегать, школу бросила, родителям не до нее — работают. Взяла ее бабушка в оборот, приструнила, в вечернюю школу устроила, к себе прописала, чтобы догляд лучше был. Но девушка долго не продержалась, снова в бега, а потом еще «обрадовала», что у бабы Фроси скоро правнук родится. Новость обернулась приездом «скорой помощи» и болезнью. А Ольга пропала. Девять лет Ефросинья Петровна свою внучку не видела, ни разу она не пришла попроведовать больную бабушку, правнука не показала. Зато каким-то образом прописала в ее квартиру сына и потом заявила на суде, что теперь эта жилплощадь ее и она здесь хозяйка, а старуха пусть идет в дом престарелых или на все четыре стороны.
«Вот до чего дожила, — сетует баба Фрося, — хотела девчонке помочь, а оно как обернулось. Да еще сын вынужден был уйти из семьи после всех этих скандалов и мои, по сути, квадраты оставил детям и жене. А куда пошел? К маме, конечно. Он тоже пенсионер, инвалид II группы, 32 года отработал на алюминиевом заводе, на новую квартиру теперь вряд ли накопит. Хотела прописать его к себе, чтобы все было честь по чести, а мне не разрешают. Мала, говорят, однешка. Ольгу выписать не могу, хоть не платит она за жилье и глаз не кажет все эти девять лет. Судья сказал — закон на ее стороне, что не имею я права выписать ее, она одинокая мать с ребенком. Какая же она одинокая? Второй раз замужем, квартира есть. А сын мой, отец ее родной, который ухаживает за мной, прописаться ко мне не может. Где же тут правда и справедливость? Одна я жить не могу, сердце совсем работать не хочет, мудреный диагноз: «расширение левого желудочка». Иной раз до телефона не могу дотянуться, чтобы врачей вызвать. Как в войну на минном поле — то ли прорвусь, то ли каюк мне. Давление постоянно низкое, да и хожу я видите как: если утром в магазин пойду, то только к вечеру назад вернусь. (Смеется.) Врачи строжатся: лежать надо. Так я до смерти лежать, что ли, буду? Вот тут мне глава нашего Кузнецкого района письмо прислал, велел к ихнему юристу прийти, я ему про беду свою написала. Как думаешь, поможет? Воевать-то мне одной не по силам. У меня знаешь какая самая любимая передача по телевизору? «Час суда», в пять часов идет. Там всегда по справедливости решают. Может быть, и мне кто-нибудь поможет?»
Что я могла сказать ей? Как обнадежить, чтобы в ее обращенных ко мне с мольбой глазах не погасла искорка надежды. Сколько еще таких, как она, ветеранов войны, которых-то и осталось всего ничего, нуждается в нашем внимании, в нашей реальной помощи. По своей немощности они сами редко обращаются к нам в редакцию. О беде Ефросиньи Петровны Лукичевой мы узнали от соседей по подъезду, которые принесли нам ее письмо и попросили за нее. Может, поможем всем миром? Ведь завтра может быть поздно.