Два ефрейтора

Участник Великой Отечественной войны, прошедший от Москвы до Праги, я помню войну больше в лишениях, страданиях, грязи и крови, чем в победах и геройских подвигах. Очень тяжелая была та война. Только два эпизода из нее.1942 год, весна, Северо-Западный фронт. После форсирования реки Ловати еще по льду 1-я Гвардейская воздушно-десантная дивизия рванулась на Старую Руссу. Но труднопроходимая для техники местность, лесные завалы-засеки, сильно укрепленные подступы к городу остановили продвижение вперед. И заняла дивизия долговременную оборону на несколько месяцев. Ох, и трудные же были эти месяцы. Разлившаяся Ловать отрезала нас от тыла, поэтому плохо было и с продовольствием, и с боеприпасами.
Залегла пехота, закрепилась. Закопалась и наша 3-я батарея 76-миллиметровых пушек. Оборудовали землянки. А немцы беспокоят: то минометный налет, то артобстрел. Позицию приходится менять. Самолет-разведчик — немецкая «рама» летает, корректирует огонь своих батарей.
Особенно досаждал нам бронепоезд, который подходил к Старой Руссе, давал несколько залпов и уходил безнаказанно — пока наши пушки не могли еще взять его под прицельный огонь.
И вот старший лейтенант Захаров приказывает мне выдвинуться на передовую и оборудовать наблюдательный пункт. В помощники дал ефрейтора Ерофеева. Основная задача — наблюдение за бронепоездом: время появления, откуда подходит. Катушки с телефонным проводом за спину, аппарат-зуммер через плечо, автомат на шею — и пошли. Выбрали для наблюдения густую елку, влезаем по очереди, ведем наблюдение. И все хорошо получалось, да только на третий день вечером ранило Ерофеева в живот. Докладываю на батарею и получаю приказ: выносить раненого немедленно, навстречу будут высланы носилки.
Тащу, из сил выбиваюсь. Вскоре встретили нас ребята с батареи с носилками. Положили раненого, понесли. Лежит Саша бледный и уже пить не просит, а тихо , как-то отрешенно говорит:
— Ребята, пристрелите меня, бросьте.
В медсанбат его доставили, и он там умер через день. Тяжелая это была весть и горькая. В горле ком застрял, и слезы не удержать. Ведь было ему еще неполных девятнадцать лет, воевать он пошел сразу после окончания школы. Я был старше его на восемь лет, ушел на войну из учителей, и он мне был как ученик. Поклялся я тогда отомстить фашистам за его смерть. Долго мы еще стояли под Старой Руссой, не пустили немцев к Ловати. Осталась у меня от того фронта светлая память о товарищах — однополчанах и первая боевая награда — медаль «За боевые заслуги».
Потом перевели нашу дивизию на Украину под Харьков. Отдохнули, переобмундировались. Получили для пушек мощные автомашины. И пошла уже другая, наступательная, с быстрыми передвижениями война на Втором Украинском фронте.
В начале марта 1944 года в стремительном наступлении на Умань втянулась наша батарея в село. Отцепили орудия, закатили их в сарай, автомашины замаскировали, сами разместились по хатам, оставив часовых.
Но не успели мы ни поесть, ни раздеться, как ясно услышали трескотню немецких автоматов и крики с улицы:
— Немцы! Тревога!
Выскочили из хат, видим: действительно со степи на село движется цепь серо-зеленых шинелей, автоматы прикладом в живот — и строчат по селу. Атака неожиданная, психическая, врасплох. Да мы не растерялись, атаку ту отбили. Попался и под мою автоматную очередь один долговязый фашист. Сорвал как боевой трофей автомат с него, вытащил из кармана его солдатскую книжку: Шкриберт Ганс. Ни сожаления, ни сочувствия в тот момент у меня не было. Это была моя расплата за погибшего Сашу Ерофеева.
За этот бой я получил вторую медаль «За отвагу». И впереди еще было много боев. До победы оставалось больше года.