«Нездешний» город: феномен неузнавания

Парадоксы празднования Дня города: пена осела, но две первоклассные фотовыставки застряли в окнах Художественного музея, когда две вполне заурядные выставки живописи висят в его залах. Но живопись мало кто видит, когда фотографию изучают с огромным интересом. Я же говорю — парадокс.Одна из них — персоналка Виктора Бастрыкина «Город. Фотография на память». Семнадцать планшетов, примерно 130 фотографий, отбираемых долго, любовно и со смыслом — в том числе черно-белые снимки пятнадцатилетней давности, изображающие, так сказать, «уходящую натуру». К примеру, русло речки на Тольятти, окончательно ныне загнанной в подземелье канализации. Такая двойственность: с одной стороны — вот как было, с другой — показывают утраченные возможности, отброшенные версии развития, то, что оседает в памяти.
Примерно 130 снимков и еще, быть может, столько же, которые по каким-то параметрам авторского волеизъявления на выставку не прошли: сам видел — очень достойны, но…
Честно говоря, есть что-то печальное в выставке Виктора Бастрыкина. Я долго формулировал это «что-то», попробую сказать.
Он первоклассный мастер фотографии — просто Мастер.
И по чину бы — большая персональная выставка, которой у Бастрыкина давно не было (да и была ли? — уже не помню). С тем же названием.
Но не в окнах, а в залах. Не на планшетах, а обрамленными. Как полагается. Не в качестве третьего блюда к празднику, а главного события, может, года.
Понятно, что и в окнах хорошо, уже потому, что бесплатно. Что из спонсоров подоспела только «Европа-плюс», да и то что-то пришлось допечатывать на свои (это — о «параметрах» авторского волеизъявления).
…Но бог с ними (Виктор на этом месте махнул бы рукой), с проблемами (он этого никогда не скажет, так позвольте хоть мне выплеснуться).
Благодаря вышеуказанным «праздничным» парадоксам, народ, идучи по делам праздным мимо Художественного музея, разглядывает фотографии. Никогда не угадаешь, где найдешь, где потеряешь.
Мы уже отмечали некую «архитектурность» фотографий Бастрыкина — он обожает ритм плоскостей зданий, контраст между строгой геометрией углов и мягкостью круглых объемов, его завораживают кружева решеток, каркасов, разного рода металлических конструкций. Они рифмуются между собой, как строчки у поэта. Все это пульсирует и сочетается, как краска на полотне художника — в каждом мазке тонко нюансированная.
Впрочем, ежели продолжать тему живописности фотографий Бастрыкина, то к «архитектурным» снимкам больше подходят приемы оп-арта, оптического искусства, работающего с разноокрашенными плоскостями, сетками, каркасами и так далее. Бастрыкин любит контрастный цвет — эти самые разноокрашенные плоскости, ценит радость, даруемую цветом.
И умеет видеть все это. Как никто другой. Мы уже говорили об этом — не буду повторяться.
Хотя никак не избавиться от искушения напомнить, как он, глядя на свои снимки, сказал задумчиво: «Красив все-таки наш город». Красив: мокрый от ливня, с отражающимися в лужах тучами; желтый от цветущих одуванчиков, кипящий от цветения ранеток; с черно-угольными от дождя стволами лип, бледно-зеленый от опавших листьев в парках; с мокрым свежим снегом, лежащим на тяжелых алых кистях рябин.
Это — одно. Другое — и главное — в том, что, кроме красоты, замечаемой всеми, он видит ту, что видят лишь поэты — а о сходстве ритма его фотографий с ритмом стиха я уже говорил.
Моя собеседница сформулировала это так (я, увы, в поисках нужного слова стал косноязычно высокопарен): «Удивительно, но они (фотографии. — В. Н.) будто сделаны в чужом, незнакомом, но красивом городе. Это снято как будто не здесь. Не сразу узнаешь. Обычно проходишь мимо…»
Честно говоря, мне и добавить-то особо нечего: феномен неузнавания — это открытие. Открытие заново: будто боженька влажной тряпицей пыль с души стер, протер уставшие глаза.