Обратный отсчёт времени

Мы едем в Лужбу, чтобы вернуться на двадцать пять лет назад.
Когда группа туристов (примерно семнадцать человек), среди которых было девять (точно!) членов фотоклуба «Сибирь», прошла в Золотую долину и поднялась на безымянную вершину, чтобы назвать ее пиком «Кузнецкого рабочего».Руководил группой, сделавшей подарок к 50-летию городской газеты, Юрий Романов. Нынче он, наш проводник в прошлое, рассказывает, что у каждого из девяти членов фотоклуба был с собой аппарат и шло «соревнование», кто выберет лучший ракурс для съемки.
Юрий Романов, забегая во времени еще лет на двадцать пять назад, был одним из первообживателей района Поднебесных Зубьев. Замечательный фотохудожник, опытнейший турист (подробности — по ходу похода), отличный товарищ, он был председателем школьного туризма при городском доме пионеров имени Крупской, когда в 1957 году — сразу после известных Саянских экспедиций I и II, открывших Золотую долину, — с группой ребят отправился сюда, в места практически дикие и нехоженые.
«Железка» была достроена до Тебы, там только поставили мост, дальше — укладывали насыпь. От Тебы шли на Израс — царский еще прииск (говорят, находили кандалы), и дальше — по Бельсу и Тайжесу.
К слову, именно ему принадлежит название Три Грации, на соединении трех хребтов. В группе, которую он вел, были три девушки — вот в честь их и назвали это место. Забавно, что уже через год в географическом альманахе название было закреплено и родилось множество легенд по поводу Трех Граций, к собственно происхождению названия отношения не имеющих…
На новоявленном пике «Кузнецкого рабочего» была оставлена «капсула» с запиской для тех, кто сюда поднимется. То, что она действительно была, зафиксировано в отчетах групп, поднявшихся после на высоту, кажется, 2134. Кажется — потому что сначала ее определили в 2050 метров, но поздние измерения, вроде, говорили, что она чуточку «подросла»…
Между тем накануне похода пошел дождь, что едва ли (в такую рань мы еще сюда не ходили) могло сильно обрадовать.
Но неизменный оптимизм Михаила Шевалье, с которым столкнулись на вокзале в Междуреченске (грузил груду тазов, газовых баллонов и прочее — обещался приезд большой группы детдомовцев с юга области) и который нынче стал с Олегом Захаровым из «Грань-экстрима» практически полновластным хозяином тамошних приютов и госслужащим под крылом губернатора, простите за каламбур, внушал оптимизм.
…Дождь достал нас на подъеме по Алгую. Тучи глухо ворчали, рвались сухим электричеством. А потом пролились водой с мелким градом, весело стукавшим по ушам. Это было предупреждение.
Впрочем, чем был кипящий Амзас с двумя его переправами с неверными мостками из бревен: глянешь вниз — на воду — и словно уплываешь, чувство конкретно виртуальное? И ласковый летом Алгуй не по-детски кипел и пенился.
Но до второго залпа ледяного дождя с градом, перешедших на мгновение в снежную сеянку метров за триста до приюта Рубановский стан на Шорском перевале, глаз успел зафиксировать роскошь цветущих (огромных, как маки) огоньков вперемежку с желтыми метелками молочая.
На Рубановском царит просто буржуазный уют: ковры на втором этаже и на первом. За обеденным столом — изображающий трех баранов с густым руном на фоне гор. Иллюстрация к вершинам Трех Дураков, у подножия которых у истока курумника и стоит Рубановский стан. Курумник — каменная река, стекающая вниз к Куприяновой поляне, следующему приюту Михаила Шевалье.
Черно-белый котишко, оказавшийся кошкой-подростком Василисой, ластится к рукам, но откушать охотничьих колбасок не желает: не голоден — шерсть блестит.
Переход до Куприяновой поляны вниз в виду зеленеющего курумника с комментариями «климатолога» Бориса Химича (погода еще хороша, так что пока его не хотят принести в жертву) по поводу того, как движется каменная река: ночью камни остужаются и сжимаются, днем на солнце нагреваются, раздвигают плечи и подталкивают соседей вниз.
Каменная река движется медленно, но, наверное, каждый год вы видите что-то новое в этом пейзаже на фоне покрытых еще снегом Дураков. Но, кажется, здесь нет дороги, пройденной дважды. Каждый год что-то меняется…
Ночью приютчики на Куприяновской поляне так раскочегарили печь, что преимущества приютов Шевалье перед палаточным образом жизни в этих местах да в этакую-то пору запоздавшей весны становятся очевидны самым убедительным образом.
По дороге к Дьяконовскому стану на ручье Высокогорный весна заметно обращается вспять: огоньков все меньше, зато полно кандыков, на болотах идти пока хорошо: не расквашены и тверды. И целые поляны колбы. Колба на талой воде свежа, молочна и сладка — просто дивная какая-то колба. В городе такой не продают — идешь и выдергиваешь по «стволу».
Огоньков становится все меньше. Языков снега на тропе все больше — порой сплошная снежная жижа.
И бесчисленные переправы через ручьи, каждый из которых вышел за рамки «жанра»: не хочу быть простою крестьянкой, хочу быть столбовою дворянкой. Летом — перепрыгнешь, сейчас — где по каменьям, где по бёдра в ледяной воде. Каждый ручей мнит себя Казыром, который ревет и пенится на сливах и шиверах, раздуваясь до «пятой категории сложности».
Это из комментария Юрия Романова. Он был в числе первых, кто прошел Индигирку (читай Обручева, не знавшего «ничего страшнее» многокилометрового каменного коридора ее русла). Романов знает, что говорит.
Мостков, как на Амзасе или Алгуе, где пришлось балансировать на грани обморока, здесь нет.
Дождь, снег, разбавляемые фиолетовой скромностью кандыков, глянцем лепестков калужницы болотной, холодный туманчик меж сизых елок, зелени нет вовсе — только едва проклюнувшиеся почки. Зябко. На этом месте — под елками, под дождем — Химича (климатолога!) и хотят принести в жертву. «Шерп» Володя, за провинность переданный нам в помощники, утешил: «Если на Высогогорном не утонем, жить будем…» Добираемся.
На пороге — Анатолий Бычинский с 50-ю граммами наркомовских. Очень вовремя. Надо бы дать рецепт напитка: немного бальзама («Кузнецкого»), чуть-чуть коньяку и водки перцовой Nemiroff. Отличный коктейль. До желудка, впрочем, не добирается — идет на обогрев.
На Высокогорном короткий передых, в ходе которого в тепле от затопленной печки корреспондент «Спортивной газеты Кузбасса» Виктор Малышев дуется в шахматы с редактором «Кузнечика» Александром Белокуровым. Малышев упорен — сопит, шевелит губами (просчитывает ходы!). Наш редактор — вдумчив — заставляет его сдаться.
И окрыленные успехом мы преодолеваем последние два часа и примерно семь километров до Рамазина, точнее, Мазаевского стана на ручье Рамазин, что у подножия перевала Караташ. Мост через Рамазин крепок и надежен.
За сигаретой на веранде приюта рождается афоризм: «Пройденная дорога уже не кажется страшной!» Бычинский торгует видами на Тайжесу, из-за плеча какой-то горки торчит лысая макушка Юбилейной (2005 метров). «Фотосессии» проходят через каждые пять минут — Валентин Волченков, Борис Химич, Юрий Романов и примкнувший к ним редактор хватаются за фотоаппараты: вид меняется в мгновение ока — тучи натекают на горы, цепляются за иглы Тайжесу.
…Утром в четверг «шерп» Вовка молвил, глядя с веранды: «Речек прибыло». И снега на окрестных горах тоже.
Климатолог Химич принимается объяснять «температурный градиент»: температура в горах опускается на 0,6 градуса на каждые 100 метров высоты — с поправкой на ветер, влажность и так далее, конечно. То есть ежели у нас здесь на Рамазине что-то около пяти градусов тепла (что не факт — термометр, похоже, осуществляет функции чисто декоративные), то в километре вверх — ноль. А дальше…
Четверг, короче, объявлен чистым — банным днем. Постирушки. Мытье. Виктор Малышев дуется — настоящий спортивный характер — в дурака с внучкой Бориса Химича Светланой и периодически жалуется на ее «мухлежь».
Фотографы выбегают на веранду, где в синие прорехи между туч солнце, порой, освещает заснеженные горы Тайжесу, круглую лысину Юбилейной, перевал на самый дальний приют — Адмиральский.
Анатолий Бычинский организует баньку, Александр Белокуров предлагает вновь изучить карту и пройти маршрут… мысленно. Светка врубает кассетник: «А в тайге по утрам туман, дым твоих сигарет. Если хочешь сойти с ума, лучше способа нет…» Похоже на то.
Малышев и Романов отправляются на разведку — километра четыре вверх по дороге на перевал Караташ. И натыкаются на снежные карнизы и ручей, который перегородил дорогу: там за границей леса мостков нет, можно, конечно, перебрести, но дальше — снег. Километров семь-десять траверса до подножия пика «Кузнецкого рабочего». И часа два-три подъема. Работа на целый день… И не по нынешней весне.
Ночью — обложной дождь, снегу на склонах гор прибавилось. Поели чай с пайковым шоколадом: Валя Волченков рубит топором «французскую булку» — хлеб, оставленный с приезда в марте французов. Едим последний обед, как всегда вкусно излаженный Ольгой и Толей Бычинскими.
И идем назад. В лето. Встречая на приютах ребятишек-детдомовцев.
На Казыре, меняющем в зависимости от освещения цвет от ультрамарина до стали, последняя ночевка. В баньке. Чтоб не стеснять детвору. Народ подчистую рвет колбу — гостинец домой. Утром — туман, курумник. И долгий сход вниз меж огоньков.
Восхождение на пик «Кузнецкого рабочего» нынче не получилось. Но мы вернемся сюда в конце июля. И возьмем высоту.