Публикации

С войной покончили мы счёты?

«С войной покончили мы счеты…», — поется в одной очень хорошей песне. И для фронтовика, только что откричавшего победное «ура!», эти слова — истинная правда. Но справедливы ли они для всего народа победившей страны, в том числе для тех, кто живет в наше время? Убежден, что нет.Справедливый счет еще не представлен — ни Богу, ни Истории. Иначе не было бы столь яростно не совпадающих точек зрения на самую кровавую и ужасную из войн.
Так что еще считать и считать. Ведь мы, например, до сих пор не знаем, сколько — 17-20-27 миллионов — солдат и офицеров погибло в той войне. И сколько — 10-15-20 миллионов — мирных граждан было тогда убито. Правда все еще скрыта в архивах… Неизвестно так же, какой счет могли бы предъявить «героически погибшие» и «пропавшие без вести», но непохороненные, оставшиеся лежать в местах сражений — в полях, лесах, болотах? На сколько сотен тысяч (или тоже — миллионов?) фамилий?… И кому они могли бы этот счет предъявить: убитому, как и они, ротному командиру, полководцам или опять же Богу?
Из подобных вопросов можно составить толстую книгу. А ведь свой счет к войне еще и у миллионов вдов, матерей, отцов, детей, братьев, сестер, внуков и правнуков тех, кто погиб на фронтах или был убит как мирный гражданин.
Свой счет к войне и у меня.
Вообще, должен признаться, к Великой Отечественной я отношусь, как к событию в своей личной жизни. Хотя мне всего 51 год, а значит ни воевать, ни работать в тылу я не мог, и даже к детям войны отнести меня нельзя. Тем не менее когда я слушаю рассказы фронтовиков, читаю книги, смотрю фильмы о том страшном и великом времени, меня охватывает сильное волнение. Будто я причастен к тем событиям — физически, будто я там был. Даже сны военные мне снились: окопы, грязь, поле боя, жуткий страх…
Война выкосила мою родню основательно. К сожалению, не знаю точно, но думаю, что большую часть живших к ее началу моих родных и двоюродных дедов и бабушек, дядей и теток. Брат моего отца Михаила Исааковича, летчик, погиб в первые месяцы войны. Одна из его двоюродных сестер была участницей харьковского подполья, фашисты ее выследили и казнили. На фронтах воевали многие мужчины нашей родни и по отцовской, и по материнской линиям. А моего деда Исара Грейномовича и его дочь, мою тетю, немцы убили в Могилеве в первые недели войны — видимо, вместе с другими родственниками и сотнями других евреев этого белорусского города.
Подробную (насколько это было возможно) историю гибели своих родных наш отец узнал только в 1959 году. Хотя мог узнать и раньше. В 1947 году он освободился из «Краслага», где отсидел 7 лет по «политической» статье, и сразу засобирался в родные края — на Украину и в Белоруссию. Но случайно встретил своего хорошего знакомого, земляка, который отсоветовал ему туда ехать, сказав, что ему доподлинно известно, что практически вся семья отца погибла. Земляк привел какие-то факты и был настолько убедителен, что отец ему поверил. Потом он много раз порывался все же поехать на родину, но каждый раз не мог настроиться на это страшное путешествие. И смог это сделать, как я уже сказал, только спустя 14 лет после Победы.
Отец побывал в местечке Дашковка (это в Белоруссии), в Могилеве, в Харькове — везде, где до войны жили его родные. Он встречался со всеми, кто хоть что-то знал о судьбе его отца, сестры, брата, дядей и теток, — с их и своими знакомыми, соседями, а также с незнакомыми людьми. Удалось разыскать отцу и выживших родственников — родного дядю Иосифа, двоюродного брата Михаила (он прошел всю войну, имел награды) и двоюродных сестер Фиру и Лизу (с еще одной двоюродной сестрой, тоже Фирой, он встретился позднее — она жила в Кемерове).
То, что узнал отец, оказалось страшнее самых мучительных его фантазий. Достаточно сказать, что его отца, сестру и десятки других евреев, по рассказам очевидцев, немцы казнили особенно изуверски: подвесив на крюки под лопатку в каком-то публичном месте Могилева, кажется, в доме культуры…
Отец был потрясен узнанным. Когда он уезжал на родину, у него была роскошная смоляная шевелюра, едва тронутая сединой. Вернулся в Сибирь, в наше Бородино папа абсолютно седым. Через несколько дней у него выпала большая часть волос. Мама рассказывала, что когда она его расчесывала, волосы застревали в гребне большими пуками.
Кстати, нам, своим сыновьям, папа с мамой рассказали эту трагическую историю лишь через несколько лет. Видимо, боялись за нашу психику. Может быть, и правильно, что боялись. У меня каждый раз, когда я представляю деда Исара и его дочь, нашу тетю, в этом доме культуры, начинает ломить виски и комок застревает в горле…
О военной судьбе наших родственников по материнской линии мы узнавали сызмалу. Главным образом — от мамы Марии Александровны (она вообще о всей нашей родне знала больше всех, вела переписку со многими родственниками; а во время войны мама работала на каком-то вредном производстве, потом это сказалось на ее здоровье), кое-что от воевавшего дяди Павла Ивановича и еще меньше — от бабушки Татьяны Ивановны и деда Александра Сергеевича. Бабушка эту тему не любила, а дед-фронтовик ее и вовсе избегал. Почему? В свое время мы не догадались его об этом спросить. А если попробовать предположить… Люди по-разному реагируют на пережитой ужас. У деда Саши была такая вот реакция: при слове «война» он замыкался. Кстати, потом я встречал фронтовиков, которые на просьбы рассказать о войне реагировали примерно так же.
В общем, про войну от деда Ляксана (так звала его бабушка) мы узнали совсем немного. Призван в армию он был в первые недели войны в возрасте 41-го года. Был настоящим окопником, правда, воевал недолго — всего несколько месяцев. Домой он вернулся инвалидом. Под Волховом обморозил обе стопы. Хирургам пришлось ампутировать почти все пальцы на обеих ногах и пятку на правой.
«Мастеровитый дед, — вспоминает мой брат Владимир (мы решили записать все, что помним о своей родне), — тут же придумал и изготовил для себя специальные — «ортопедические» — хромовые сапоги, другой обуви он не признавал. Ходил наш Александр Сергеевич не сильно хромая, часто забывая взять с собой тросточку…»
Вернувшись с фронта, дед с семьей поселился в поселке Ирша Красноярского края, какое-то время работал на угольной шахте подъемщиком и на водокачке. Жили сначала в землянке, потом в бараке. Благоустроенную квартиру они с бабушкой получили в начале 50-х уже в Бородино, где в то время открыли угольный разрез. Эта передислокация семьи деда была, видимо, единственной в жизни «деловой» операцией нашего отца — хорошего специалиста и, что еще важней, музыканта: его так ценили на разрезе, что помогли с жильем и его тестю с тещей…
Вообще, если не остановить, про деда Александра Сергеевича могу рассказывать еще долго. Но только про мирную его жизнь. Про военную уже рассказал практически все, что мы с братьями знаем. А то, что я узнал о боях на Волховском фронте из книг, пересказывать не стану. Одно скажу: это был ад. Дед Александр из него вышел живым. Выжили в войну так же дед Павел и дядя Миша, еще кое-кто из родни. Другим не повезло — были убиты.
Верю, что все они — и русские, и евреи — встретились в раю. Ведь рай наверняка не делится на христианскую и иудейскую территории, он, как и Бог, един.

Михаил Гревнёв Публикации 07 Май 2005 года 42 Комментариев нет

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.