Хатанга

28 августа исполняется 63 года
известному указу о выселке
некоторых народов
с коренных мест обитания.
В том числе и поволжских немцев.Шел 1947 год. Актовый зал ачинского клуба «Динамо» был набит битком. Люди стояли. На сцену вышел тучный человек в военной форме и, превозмогая не то одышку, не то отрыжку, почти как выдохнул: «Вы поселяетесь здесь навечно». И вдруг из толпы зычный голос в совсем в другой тональности: «Вечного нет ничего». И столько в этом было силы и уверенности, что толстяк и ответить не нашел ничего. Толпа разошлась. За долгие годы люди привыкли ко всему и не роптали: «Зачем? Себе дороже, да и бесполезно».
Впрочем, не роптали и в 1941 году после выхода указа о выселке, когда грузились в вагоны. Саше Эшенбренеру было тогда 14 лет. Поволжский немец, он до сих пор сохранил на удивление ясную память. И помнит, как пятилетним в 1932 году с друзьями заглядывал на окраине города Энгельс в обезлюдевшие бараки. Нет, люди там были, но уже неживые. Покойники лежали, как будто уснули. Это был знаменитый голод Поволжья. Звучит-то как: «знаменитый».
В 1941 году он был комсомольцем, а родители — коммунистами. Грянула война. В самые первые дни местная газета «Нахрихтен» опубликовала фотографию проткнутого штыком комсомольского билета в крови. Это был их земляк, поволжский немец Гофман, первый герой. Было кем гордиться. А потом и был этот указ о выселке немцев с Поволжья. Запасались едой, забивали скотину — солили мясо, сало, а которую уже нельзя было забить, просто отпускали.
В вагоны грузились по 40 человек. Нары в два этажа, слева и справа. Лежали на них как ложки, поворачивались по команде. Дорога была длинная, а охрана почти символическая — сбегать никто и не собирался. Вообще, все понимали вроде бы необходимость акции. Александр Андреевич до сих пор говорит: «Сталин спас нас дважды — и от фашистов, и от себя». Да и верили ему безоглядно. Маршрут пролегал на юг по казахским степям, вплоть до Чимкента. В вагонах жарко, душно. Бывало, в дороге и умирали. Хоронили на стоянках, прямо в степи. От Чимкента — поворот на Турксиб, на север — и до Ачинска. Транссиб был, конечно, перегружен, вот и петляли целый месяц.
В Ачинске — уже октябрь и сибирские заморозки. Отправили вниз по течению Чулыма до Бирилюсов, глухой, грязной деревушки в 100 километрах от Ачинска. Поначалу — времянки, отец делал лыжи для фронта, селили по частным домам, где встречали, как правило, не очень приветливо. Потом отец завербовался на марганцевый рудник под Ачинском. Работал в столярке, а жили сначала в подвале, а затем в хорошем бревенчатом, двухэтажном доме вместе с семьей директора электростанции, тоже сосланного польского еврея Рейнгольда. Это уже мать подсуетилась, договорилась с его женой стирать кальсоны ее мужа. Болел Рейнгольд геморроем, и жена брезговала, видать, голубых кровей была.
Так прошла осень, прошла и зима. Весной их разлучили: отца отправили в трудармию в Кировскую область валить лес, а их — Сашу, сестру и мать — теперь уже по Енисею, вниз по течению, на север. Мать оставляли на месте, но она возмутилась: «Без детей я никуда». В Липатьевске жили в большом рубленом доме. Дом остался от сосланных кулаков, все они, видать, просто вымерли. В лесу были открытые могилы в вечной мерзлоте. Покойники лежали без одежды, совершенно голые, но даже не разложившиеся.
А потом — опять север, до Диксона. В Диксоне стоял красавец английский пароход «Монтгальм». Саша даже подумал: «Вот на таком бы поплавать». Вот и поплавал — погрузили всех. В трюме парохода были расконвоированные заключенные, а наверх поместили всех сосланных. Были тут кроме немцев и евреи, и латыши, и финны, и эстонцы. Надо было морем обогнуть полуостров Таймыр и войти в устье Хатанги. Это не очень-то далеко, но путешествие растянулось на полтора месяца. Дело в том, что в Карском море зверствовал фашистский эсминец. Чувствовал фашист тут себя привольно, тут же и заправлялся, а потом расстреливал почти безнаказанно сам Диксон. Несколько раз «Монтгальм» возвращался на Диксон. Лишь когда подошел еще один пароход, который, кстати, уже побывал в переделке, они смогли вдвоем прорваться к Хатанге. За полтора месяца «коллектив» успел не только сдружиться, но и слюбиться, и потому, когда в Хатанге стали всех рассортировывать по баржам, стоял просто невообразимый женский вой.
В поселке Хатанга поселили их всех сначала в клубе, прямо вповалку, ведь были тут в основном женщины и дети. Впрочем, мужики были тут из раннего поселения и интерес к новеньким проявили неподдельный. Постепенно стали на постоянном месте осваиваться. И летом, и зимой женщины ловили рыбу, солили ее и вялили. Мужики обтесывали лес — кантовали, как там говорили, который приходил на баржах морем, строили дома для начальства, для себя, а также цеха для обработки рыбы. Себе дома строили как землянки. Выставляли основание из брусьев, а потом снаружи обкладывали сооружение мхом и дерном. Внутри делали тонкие перегородки. Слышимость была, как в общежитии студентов-химиков имени монаха Бертольда Шварца.
Разгружали лес всем миром. Конечно, было тяжело, но и тут находились заводилы, которые из ничего делали и «смехопанораму», и «аншлаг». Запомнилась Саше финка русского происхождения, ужасная матерщинница Тася Гагарина: «Раз, два, Зеба, шиш тебе — не хлеба». Зеба, интеллигентная еврейка в годах, сокрушалась: «Тася, ну зачем же вы так»…
А настоящим праздником для всех были концерты художественной самодеятельности. Каждый и пел, и танцевал по-своему, как гала-концерт на празднике дружбы. Да-да, дружба народов была и в этой необычной обстановке. Финки, когда еще плыли по Енисею на лихтерах, учили Сашу своему языку.
Лайдан гульяма — пошли гулять.
Лайдан тансма — пошли танцевать.
А потом: Лайдан кушема, и девчонки дружно засмеялись.
— Что это?
— Пошли писать.
Сам Саша аккомпанировал и пел частушки на мотив известного романса: «Что сидишь у камина и смотришь с тоской, как печально камин догорает» — «Гитлер, Гебельс сидят и вздыхают с тоской: «Что же делать, как дальше нам править?..»
Музыкальная часть концерта почти полностью была за Эшенбренером. Еще когда жили в Поволжье, отец, знатный столяр-краснодеревщик, сделал ему две гитары, которые по тем меркам были ничуть не хуже фабричных. И Саша, не обучаясь никогда музыке, взял гитару и стал играть. К сожалению, взять с собой гитары в ссылку не было никакой возможности. Лишь уже в Ачинске мать смогла купить ему балалайку, с которой он не расставался вплоть до самого отъезда с севера. Когда плыли по Енисею на лихтерах, увидел у двух латышей аккордеон. Попробовал играть, получилось сразу. Так что в Хатанге, когда настала необходимость настроить пианино, то сразу предоставили это право ему. И с тех пор он настраивает их уже более 60 лет.
Саша подрос и плотничал в бригаде. Мать Сашина всегда повторяла, и когда тряслись на поезде, и когда путешествовали по рекам и морям, и на месте в Хатанге: «На фронте хуже, крепитесь и держитесь. Сейчас всем нелегко. Вот победим, тогда и заживем». Вообще, мать у них была кремень. Именно она поддерживала.
В 1947 году сосланным разрешили выезжать с севера. И те, кто к этому времени сумел накопить денег на самолет до Дудинки, сорвались с места. Эшенбренеры (отец вернулся из трудармии в 1945-м тяжко больным) были в числе первых. Маршрут их был от Дудинки по Енисею до Красноярска. Так они и оказались опять в Ачинске. И вот и это собрание в клубе «Динамо»…
А в 1953 году пришла наконец и реабилитация. Вот и правда, что вечного нет ничего. Но в Ачинске задержались еще на два года. Работал Саша тут уже по музыкальной части — в местном театре и ресторане. А потом на год был Анжеро-Судженск, где во время гастролей театра Александр Андреевич, впервые за последние годы, увидел колбасу. Потому и переехали туда. Но позыв на родину был, и потому в 1956 году поехали домой, в Поволжье.
Родина встретила неприветливо: степь, жара, пыль. От солнца укрыться негде. Посмотрел Александр Андреевич и решил, а теперь во многом решал уже он: «Нет, лучше Сибири теперь для нас нет ничего». Так семья Эшенбренеров оказалась в Новокузнецке. Здесь Александр подтвердил свое музыкальное призвание, окончил в возрасте 36 лет(!) музыкальное училище. С дипломом как-то надежнее. Руководил хорами, а потом в течение многих лет и до сегодняшнего дня настраивает фортепиано. Сейчас Александру Андреевичу 77 лет, работает он в школе-гимназии с музыкальным уклоном N 70.
Говорят, что прошедшие закалку севером потом живут очень долго. Так что думается, что 100-летний юбилей он справит. И слава Богу.