Мимо Томь текла
-Мам, можно я пойду посмотрю, как тот дядя строгает доску?
Татьяна только кивала и отворачивалась, когда ее девятилетний сын Мишка обращался к ней с подобной просьбой. Чувствовала свою вину, ругала себя последними словами, но тут же, охваченная жалостью к себе, понимала: нет, не ее здесь вина. Легче, правда, не становилось. От своих страданий стараешься отмахнуться. Ребенка всегда жалеешь больше. Ведь маленьким не должно быть плохо.Тяга Мишки к чужим людям началась год назад. Тогда, осенью, Игорь, глава их семьи, случайно встретивший ее и сына на улице, сказал: «Привет» — и прошел мимо. Уже несколько дней он жил от них отдельно. Мишка еще не до конца верил, что отец больше не принадлежит их семье, но равнодушный кивок на улице в его адрес сказал ему все. И ей, впрочем, тоже.
До этого были десять лет, прожитых вместе, еще раньше — школьные годы за одной партой, учеба на одном курсе. Как бы занят ни был, в любой день недели, в школе и институте, Игорь всегда находил время, чтобы побыть с ней. Стал врачом-хирургом, работал посменно. Видевший чужие страдания и избавлявший от них, не приносил домой своей усталости или дурного настроения. С ними — женой и сыном — был всегда ласков. В его чувствах она никогда не сомневалась. Татьяне иногда даже хотелось, чтобы ее любили чуть меньше, потому что, как предупреждала мама, до добра это не доведет. «Я не знаю, как жил бы, если б не встретил тебя», — часто говорил Игорь ей. И слова не казались затертой банальностью. Как горько-нежные осенние цветы, что дарил в годовщины свадьбы. Ни одного грубого слова, косого взгляда.
Зато зависти вокруг, вне семьи, косых взглядов хватало. «И что он в ней нашел? Серенькая мышка просто!» — «А она в нем? Тоже мне, красавец!» Друзья потом говорили, мол, кто-то сглазил ваше счастье. Но Татьяне было все равно, сглаз ли это, в который она, впрочем, никогда не верила, или само так получилось. Она только задавала себе вопрос, который напрашивался: почему? Как такое могло случиться и почему именно со мной? Вопрос сколь логичный, столь и бессмысленный, и бесполезно было надеяться получить на него ответ.
Несчастье приходило в дом постепенно, как важный гость, который, слишком ценя себя, не спешит встретиться с хозяевами, лишь звонками напоминая о своем предстоящем визите. Недомолвки, шутки, которые она не могла понять. «Что с тобой?» Он пожимал плечами, мол, ничего, тебе показалось.
О своем решении уйти Игорь сообщил буднично, словно собирался, как она потом рассказывала знакомым, сходить за хлебом. «Я, наверное, уйду». Оказалось — не наверное, оказалось — точно.
Плохо, слезы, нечем дышать. За закрытой дверью шаги — знак того, что любовь ушла. Взгляд упал на картину на стене — рисунок сына. На ней уверенной детской рукой нарисованы лес и горы. И она поняла, что все ее переживания — пустяк в сравнении с тем, что произойдет вечером. Через пару часов из школы должен прийти Мишка…
Как им удалось пережить первые месяцы, Татьяна никому не говорила. Были, конечно, плач по ночам, дурное настроение, потому что все идут в поход с папами, а у него папы нет, что все проводят выходные с мужьями, а она…
Что он уходит не просто так, а к кому-то, Татьяна узнала не сразу — лишь когда забирал последние вещи. Она спросила: «Чем она лучше меня? Моложе?» Нет, всего на год. Красивее? Готовит хорошо? Прекрасный душевный человек? Муж отрицательно мотал головой. «Люблю» — и сказать больше нечего. И вино перед сном, и слезы на рукав, и одиночество — все вошло в ее жизнь стремительно, как пришедшая вдруг в город осень. Солнце стало светить как-то неохотно, и желтый цвет вытеснил с деревьев зелень…
А осень, между тем, всегда была ее самым любимым временем года. Познакомилась с Игорем на торжественной линейке первого сентября. Октябрь стал медовым месяцем, который они провели на озерах в Алтае. Через год, в октябре, родился Мишка. Теперь ей казалось, что отвратительнее сезона не бывает.
Мишке было ничуть не легче, чем ей. Папка, у которого всегда для него находилось время, пропал, не звонил и не приходил к нему. Обида, боль ребенка заставляли забыть о своих собственных. Мишка стал чаще пропадать у знакомых, в полных семьях, стремился к чужим отцам. И жалко было, и неловко за него, когда во дворе он подходил к соседям, сосредоточенно копающимся в своих автомобилях, задавал вопросы: «А сколько лошадиных сил у вашей машины? А какая самая большая скорость?»
Два года спустя, в октябре, Татьяна пришла на речную пристань. Они с мужем бывали здесь много раз. Школьниками, студентами, молодыми родителями, вдвоем и с Мишкой в коляске… Каждая выбоина, пологие и крутые спуски были знакомы. «А раньше здесь куст рос», — подумалось ей, ровно и уверенно. Сумеречная вода была спокойна. Татьяна почувствовала себя свободной — от прошлого, от себя самой, наивной, сомневающейся, страдающей. Мимо бежала Томь, такая, как раньше. Мир не рухнул. Закончилась просто одна история любви. И силы были, чтобы ждать зимы.
