Страсти по Веронике

Заслуженная артистка России Вероника Березнякова из тридцати пяти лет, отданных драматическому искусству, тридцать три служит в Новокузнецком театре.
Нет смысла перечислять ее роли, сыгранные за эти годы. Она и сама все не помнит. Перечислю лишь ее роли текущего репертуара. Дама, приятная во всех отношениях, «Мертвые души» Гоголя, Титания, «Сон в летнюю ночь» Шекспира, королева-мать, «Ричард III» Шекспира и последняя в этом сезоне роль колдуньи Морганы, «Любовь к трём апельсинам» Гоцци. За эту роль она уже получила диплом областного конкурса за творческие достижения в сезоне 2002-2003 года.
Вероника — гостья рубрики. В жизни мы с ней на «ты», и в интервью нет смысла переходить на официальный тон.- Вероника, ты можешь сказать, сколько ты ролей сыграла?
— Больше, чем Гоголева. Смешно, конечно, но это точно. Раньше, при советской власти, мы ведь не две-три премьеры, как сейчас, играли, а десять-двенадцать, причем из них в девяти-десяти я играла. Мы играли каждый день на выездах, в пионерских лагерях, приезжали в два часа ночи, а в семь утра я уже была на ногах, потому что надо было собираться на другой выездной. В пятьдесят лет я еще играла в сказке «Ну, Волк, погоди!».
— Кого?
— Как кого? И козленка, и поросенка, и черепаху. Кого только не играла! Я плакала, когда мне не давали сыграть какую-нибудь козу в детском спектакле.
Я была очень глупа, очень глупа. Я так хотела работать.
— Артисты всегда хотят работать. Это особенность профессии.
— Но не до такой же глупости. Я так любила театр, что работала бы там, даже если бы не платили.
— С чего началось твое существование на профессиональной сцене?
— С роли в народном театре. Я сыграла Виринею в пьесе Сейфулиной. А режиссер Хабаровского краевого театра драмы искал актрису на роль Марии в пьесе Салынского. И на следующий день в девять утра я уже была в кабинете главного режиссера. Меня приняли и сразу дали ключи от двухкомнатной квартиры.
— Но все-таки твоя актерская судьба главным образом связана с новокузнецким театром. Что за персонажи тебе доставались? Кроме поросят и козочек, конечно.
— Уезжая из Хабаровского театра, я там репетировала «Бесприданницу». Все-таки это ролища! А в Новокузнецке меня долго в высший свет не допускали. Как ты помнишь, здесь была такая Брыткова, жена директора. С ней-то мы и приехали из Хабаровска. Там меня ей режиссеры в пример ставили. А она мне всегда твердила: «Мне бы твой темперамент, твою волю, я бы далеко пошла». Но она была женой директора здесь. Она играла дворянок, а я крестьянок.
— Не обидно было оставаться в тени другой актрисы?
— Если честно, у меня не было этого внутри. В «Укрощении строптивой» я играла вдову. Я сама себе сделала костюм, головной убор, все своими руками. И когда я вышла, вдруг раздались аплодисменты. Конечно, Брыткова мне этого не могла простить. А потом была у меня роль пожилой женщины в «Старомодной комедии». И в вашей газете Савицкая написала обо мне хорошо. Так Брыткова газету на куски изорвала. Когда она звание получила, она меня из гримерки выгнала. Я, говорит, теперь на народную работаю. Ну, я собрала свои причиндалы и ушла в двенадцатую гримуборную, где и по сей день с Далининой.
— Не слишком счастливый период в твоей жизни.
— Сложно все. Когда я выходила на сцену, я всегда испытывала счастье. Режиссеры ко мне хорошо относились. Все, кто приезжал на постановки, меня занимали в своих спектаклях. Даже тогда, когда меня сокращали, я была востребована театром, я много играла.
— Что это за сокращение?
— Уже не было в театре директора Бараца, его жены-примы. Был другой человек — главный режиссер с женой-актрисой. Их обоих нет в живых, поэтому не называю имен. Представь себе такой анекдот. 27 января получаю я лауреата «Кузбасс театральный» сразу за две роли. А 5 марта меня сокращают. Режиссеру нужно было избавиться от меня. Что во мне было нехорошего, так это то, что я не просила, а требовала. Была система заявок. Тебя не назначили, но ты мог написать заявку. И я этой системой пользовалась. Но если я даже и репетировала, хорошим это для меня не кончалось.
— Сколько лет изматывающих страстей, которые не на пользу ни тебе, ни театру?
— Думаю, эти страсти сократили мне годы жизни. Столько здоровья потрачено впустую и незаслуженно. Мне, конечно, надо было быть изворотливее. А я как танк.
— А сейчас как у вас атмосфера?
— Она более здоровая. Я иногда думаю: повезло молодым актрисам. Нет ничьей жены-примадонны. Нет этих страстей. Они не знают, что такое заявка. Но, может, и плохо. Нет планки, нет…
— Конкуренции?
— Не то, чтобы конкуренции. Я иногда замечаю: молодые актрисы и не рвутся играть: не дали, ну и не дали.
— У тебя много режиссеров было. Какой тебе ближе?
— Самый последний, новый.
— Серьезно, что ли? Ты о Пермякове? А чего же ты с ним споришь все время?
— Я говорю и о Пермякове, и о любом другом, кто придет на постановку. Чтобы можно было что-то от него взять. У меня был случай, когда режиссер за две репетиции дал столько, сколько другой за несколько лет не давал. А с Пермяковым мы не спорим. Мы с ним иногда насмерть ругаемся. Но и работать с ним интересно.
— Сейчас ты играешь Моргану. Эксцентричная роль.
— Не совсем. А ты знаешь, многое в этой роли я сделала сама. Не до конца, конечно, сделано.
— Вы с Сафоновым шикарно «поете» там сцену из оперы.
— Это тоже пермяковский прием. Такие моменты я называю «монашкой». Помнишь, в булгаковском «Журдене» время от времени выбегала из зала на сцену маленькая монашка в черном. Ни с того ни с сего. Было очень смешно. Такие прибамбасы у него в каждом спектакле. В этом — сцена из оперы.
— Пьесы как таковой нет. Как же вы работали? У тебя была тетрадка с ролью?
— Нет. В том-то и дело, что нет. Я сидела до двух ночи каждый день, передо мной стопка книг: Шекспир, Гюго, другие.
— Причем здесь Шекспир и Гюго?
— Мне нужно было выбрать какие-то стихотворные моменты. Но в спектакль вошла сотая доля из того, что я навыписывала. Я приходила на репетицию, и режиссер от меня…
— …с ума сходил.
— Я говорю ему: давайте так, давайте этак.
— Ты довольна судьбой?
— Сейчас довольна. Я стала умнее. У меня нет этого желания играть наизнос. Хотя если актеру не хочется играть, то считай пропало.
— Что-то, кроме театра, есть у тебя?
— Есть еще «Юность», где я детям преподаю сценическую речь. Больше ничего. Никогда не соглашусь сниматься в рекламе. К тому же актриса должна быть в форме. Что бы с ней ни было за день, к вечеру она должна быть как огурчик. Я не пью, не курю, слежу за собой.
— А играть-то хочется? Или уже наигралась?
— У меня желание играть есть. Когда оно кончится, я уйду из театра.