Служебный долг и только
Написать письмо в газету побудили меня горечь утраты близкого человека и бессилие перед издержками общества, в котором мы живем, перед человеческой черствостью.12 марта 2002 года был убит мой муж, убит жестоко. Он пришел (а вернее, его пригласили) к другу детства, с которым не виделся двадцать лет. После дружеской беседы (конечно же, не обошлось без алкоголя) мой муж был убит своим «другом».
Убийца признан невменяемым, он не подлежит ни уголовной, ни гражданско-правовой ответственности.
Прошло уже полгода, а мы с детьми не можем найти себе места и смириться с тем, что произошло с нашим папой. Да, если говорить на духовном уровне, то над ним свершился рок судьбы, над которым мы не властны, и на вопрос «почему?» мы ответить бессильны. А на человеческом?.. С самого момента преступления и до суда, присутствовать на котором нас, потерпевших, лишили возможности, не дали посмотреть в глаза тому, кто совершил это злодеяние, и задать ему хотя бы один вопрос — за что? — все случившееся оставалось большой загадкой, да и сейчас мысли об этом не покидают нас ни на один день.
Убийство произошло 12 марта, во вторник, а мы узнали об этом 16 марта, в субботу, и то от случайных людей, хотя у мужа были при себе документы — паспорт и удостоверение ветерана труда. На вопрос, почему не сообщили родственникам о случившемся, следователь прокуратуры ответил: было много других дел, и просто извинился за то, что близкий нам человек четыре дня лежал в морге как безродный и никому не нужный.
Я говорю о служебном долге следователя, который выезжает на место преступления, предает происшествие огласке в телевизионном сюжете под названием «Убийство терминатора…» и, оставив тысячи людей гадать, с кем такое могло произойти, спокойно едет домой или куда угодно, не сообщив о трагедии семье. Или он такой бесчувственный, или настолько молод, что не понимает, каково детям, еще не определившимся в жизни (сыну, студенту, — восемнадцать лет, дочери — двадцать два года) потерять отца?
Далее наше дело передали в городскую прокуратуру (в связи с перегруженностью районной), а потом в Кемеровский областной суд. Я написала ходатайство о пересмотре акта судебно-психиатрической экспертизы, который вызвал у меня много сомнений, хотела приложить его к материалам дела, но мне было сказано, что я опоздала и смогу обжаловать заключение только в суде.
Можете представить, как мы ждали этого слушания. Но… увы!
Дочь живет в Москве, и я, чтобы немного отойти от страшного сна, решила к ней съездить на шесть дней. Перед самым отъездом, 16 июля, пришло письмо из суда: дело назначено к слушанию на 23 июля. Я позвонила судье и попросила перенести начало процесса, если это возможно, на неделю. Судья ответил: как приедете — позвоните. Я уехала со спокойной душой, дома остался сын. И каково же было мое (не знаю, какое слово подходит) состояние, когда, вернувшись из Москвы, я узнала, что дело рассмотрено без потерпевшей стороны. Есть в УПК статья, разрешающая это. Закон не нарушен. А как же мы — мои дети, сестра и брат мужа?
Да разве бы я смогла уехать, если бы судья сказал мне, что дело может слушаться без нас, ведь у меня же была не какая-то горящая путевка, я бы просто сдала билет. Напрашивается вопрос: а может быть, суду было удобнее слушать дело о таком убийстве при государственном обвинителе, двух заседателях, секретаре, адвокате подсудимого и родственниках убийцы, но без потерпевших?
У меня нет сил и средств, чтобы добиться правды и справедливости, у меня осталась только неугасающая боль перед памятью мужа, отца моих детей, с которым мы прожили двадцать три года.
Мы все смертны, как говорится, все ходим под Богом, но так умирать человек не должен, а зло и бездушие должны быть наказаны. Очень страшно, что мы, люди, уже начинаем привыкать к такого рода преступлениям, к безнаказанности и беспределу. Но то, что в людях не остается сердца, что наши жизненные ценности теряются сегодня, — это очень больно и тяжело.
Храни вас судьба от горя, которое пришлось пережить мне.
Надежда Мухомедзянова, учитель музыки.
Единственным свидетелем случившегося была женщина, с которой Клунин (так обозначим убийцу) жил последние десять лет в состоянии гражданского брака. Вот что она рассказала следователю и суду. После каких-то безобидных слов своего друга Клунин сделался сильно возбужденным, стал срывать шторы, побежал на кухню, вернувшись, подошел к гостю сзади и ударил его ножом в спину… Потом началась кровавая вакханалия, сопровождаемая безумными воплями в стиле фантастических триллеров.
То, что оперативно-следственная группа увидела через несколько часов в квартире, а вдова много позже- на фотографиях, не поддается моему перу.
Судебно-психиатрическая экспертиза установила: Клунин обнаруживает признаки хронического алкоголизма с некоторыми изменениями психики. В момент совершения преступления у него развилось острое временное психическое расстройство вследствие тяжелой интоксикации алкоголем, которое сопровождалось нарушением сознания, яркими зрительными галлюцинациями угрожающего характера, бредовыми идеями преследования с аффектом страха, немотивированной агрессией. Это временное психическое расстройство лишало Клунина возможности осознавать фактический характер действий и руководить ими.
То есть убийца был невменяемым несколько минут, достаточных для того, чтобы услать человека на тот свет.
Мы давно перестали говорить о чудовищной опасности алкоголя, ничуть не меньшей, чем угроза наркотиков, славим творчество производителей отечественного алкоголя, не обременяя бутылочные этикетки даже таким пустяком, как «Минздрав предупреждает…» Между тем алкогольные преступления принимают характер национального бедствия. Это одна из общественных издержек, перед которыми мы все действительно оказались бессильными.
Они, эти издержки, никогда, может быть, не предстали бы перед школьной учительницей в таком букете, если бы не постигшая ее трагедия. И сегодня она бьется головой об стену, выстроенную государством со всем старанием и надежным правовым обеспечением. Вот почему я опустила в письме и комментарии фамилии следователя и судьи, которые закон не нарушили, но выдержали неприступный принцип нашего уголовного судопроизводства: права обвиняемого-подсудимого незыблемы, интересы потерпевшего — это только его интересы.
Следователь районной прокуратуры, забывший (забегался, закрутился в уголовных делах) известить семью о гибели отца и мужа, имеет достойную репутацию как человек и как юрист, несмотря на молодость. Он ничем не рисковал в своей забывчивости, разве что чувством душевного комфорта, которое действительно через неделю было смущено упреком вдовы. Служебный долг не имеет к этому инциденту никакого отношения. Ни в старом Уголовно-процессуальном кодексе, ни в новейшем не сказано, что следователь обязан разыскать родню потерпевшего, чтобы донести до нее горестную весть. Но вот что касается лица, подозреваемого или обвиняемого в преступлении, тут забота закона беспредельна. Дознаватель, следователь или прокурор не позднее двенадцати часов с момента задержания подозреваемого обязан об этом уведомить кого-либо из близких, если их нет — других родственников. То же самое и при аресте, только предписание кодекса еще строже — уведомление семьи должно быть незамедлительным. Разница в отношении к обвиняемому и потерпевшему именно в таких случаях, как наш, выглядит настолько странно, что хочется надеяться: законодатель очнется.
Похожая ситуация сложилась и в суде: все было сделано по закону, и не больше того. Вдову официально, повесткой, позвали в процесс, она не пришла, судебная коллегия сочла возможным рассмотреть дело без нее. А в деле уже было заключение судебных психиатров о невменяемости обвиняемого, в таких случаях он лично в процессе не участвует (так что посмотреть ему в глаза Надежде Леонтьевне все равно бы не удалось). Эмоции были совершенно не нужны суду в этом ясном, прозрачном процессе. Спорить с экспертами сторонам-участникам напрямую нельзя, можно обжаловать только определение суда, согласившегося с их заключением. Вот объективная суть конфликта.
Право обратиться с жалобой в надзорную инстанцию у вдовы остается и сегодня. Но вероятность того, что определение судебной коллегии будет отменено в связи с судебно-психиатрической экспертизой, очень невелика: практика таких случаев почти не знает. Опытные люди говорят: один шанс из ста.
Что касается гражданско-правовой ответственности Клунина, в этой части определение судебной коллегии вызывает сомнение. Некорректно звучит сама фраза: гражданский иск о взыскании компенсации морального вреда судебная коллегия оставляет без рассмотрения. А почему, собственно? Это тем более непонятно, что отказ вдове в возмещении морального вреда выглядит если не ошибочным, то спорным.
Статья 1078 Гражданского кодекса Российской Федерации предписывает: причинитель вреда не освобождается от ответственности, если сам привел себя в состояние, в котором не мог понимать значение своих действий или руководить ими, употреблением спиртных напитков, наркотических средств или иным способом.
Если это случай Клунина, то у потерпевшей есть реальная возможность с помощью юриста-профессионала отстоять свое право.
Стоит хлопотать или не стоит — тут газета не советчик. Наверное, когда сердце так болит от обиды и унижения, когда есть надежда, что справедливость вышестоящих законников снимет эту боль, тогда надо идти до конца.
