Общество

Трагедия 1941 года. Первый шаг к Победе

Мы не знали, что находится за дверью, которую мы открыли. Адольф Гитлер, август 1941 года. Сегодня, в канун 75-й годовщины нашей Великой Победы, ветер новейшей истории обретает жесткое, то ледяное, то огненное дыхание. На дальних и ближних рубежах моей Родины полыхают пожары войн, в которых гибнут сотни тысяч людей и разрушаются целые государства. По мнению авторитетных аналитиков, современная цивилизация вступила в эпоху системного кризиса. В этих условиях лучшее лекарство от благодушия, равнодушия, информационной пандемии (гораздо более опасной, чем коронавирус) и мещанского пофигизма — обращение к беспримерному в мировой истории подвигу моего народа в годы Великой Отечественной войны.

Обратим сегодня свой взор на самую трагическую страницу Великой войны — на 1941 год. Великий богатырь русского неба, самый выдающийся в мире военный летчик ХХ века Александр Покрышкин говорил: “Кто не воевал в 41-м, тот по-настоящему войны не знает”. Именно тогда, несмотря на невиданные жертвы, рождалась наша Победа. Не только фюрер, но многие его генералы, офицеры и солдаты после двухлетнего опыта победоносных походов, в ходе которых после в десятеро меньших усилий, противник складывал оружие, с ужасом сознавали в трагические для нас летние и осенние месяцы 41-го, что в России легкой 2 — 3-месячной победной прогулки не получится.

Начальник генерального штаба сухопутных сил вермахта генерал Гальдер записал в жарком августе 41-го в своем дневнике: “То, что мы сейчас предпринимаем, является последней и в то же время сомнительной попыткой предотвратить переход к позиционной войне. Колосс Россия был недооценен нами”. Тогда же, 28 августа, аккуратист Гальдер записал: “Части 1-й танковой группы потеряли 50 % танков, части 2-й танковой группы — 55 % танков, 7-я танковая дивизия потеряла 76 % танков, остальные дивизии 3-й танковой группы — 55 % танков”.

Дорогого стоят следующие его дневниковые записи о безвозвратных потерях вермахта, сделанные им после того, как к середине ноября операция по окружению и взятию Москвы выдохлась: “Потери в Польше — 10,5 тысячи (польская армия — 1 млн), во Франции — 23 тысячи (французская армия — 2,5 млн), к 30 июля 1941 года на советском фронте безвозвратные потери вермахта — 320 тысяч, к 13 ноября — 700 тысяч человек”.

Очень быстро немцы поняли, что заглотили кусок, который едва ли смогут проглотить.

Генерал-фельдмаршал фон Клейст после войны (осужден, умер в заключении в СССР в 1954 году) писал: “Поведение русских даже в первых боях находилось в поразительном контрасте с поведением поляков и французов. Даже в окружении русские продолжали упорные бои. Там, где дорог не было, русские в большинстве своем оставались недосягаемыми. Они всегда пытались прорваться на восток”.

Да, многие сотни тысяч красноармейцев и командиров оказывались в окружении, в котлах. Но при этом они в своем подавляющем большинстве не складывали оружия, а всеми силами стремились прорваться сквозь линию фронта к своим или шли в партизаны. Это поведение разительно отличалось от поведения окруженных французов, которые, оказавшись в подобном положении годом ранее, легко складывали оружие и больше до конца войны ни в каком сопротивлении в своей массе не участвовали. Это поведение коренным образом отличалось от поведения поляков, более полумиллиона которых добровольно пошли воевать против наших дедов в составе Третьего рейха вскоре после проигранной немцам двухнедельной войнушки.

В июльском донесении 41-го в главный штаб сухопутных войск командующий группы армий “Юг” фельдмаршал Рунштедт докладывал: “Силы, которые нам противостоят, являются, по большей части, решительной массой, которая в упорстве ведения войны представляет собой нечто совершенно новое по сравнению с нашими бывшими противниками. Мы вынуждены признать, что Красная Армия является очень серьезным противником”.

Эти оценки высшего генералитета и самого фюрера относятся к лету — осени 1941 года — самому критическому периоду войны, когда за полтораста дней (от 22 июня до 29 ноября) враг преодолел пространство от Бреста до Москвы, Ленинграда и Одессы и главными силами изготовился к взятию столицы нашей Родины.

Но вот предвидение выдающегося советского полководца Константина Рокоссовского, высказанное им, командующим 16-й армией, в грозные октябрьские дни 41-го военному корреспонденту “Красной звезды”: “Гитлер испортил свою армию… Эта армия может одержать много побед. Но она не выиграет войну. Войны выигрывают только настоящие армии. А это не армия. Она очень похожа на настоящую армию… Множество её солдат прекрасно стреляют, храбры. Командиры её замечательно знают тактику и топографию, и многие из них тоже храбры. Тем не менее это не армия. Это суррогат армии. В ней отсутствует идея войны. В ней есть страстное желание наживы. Это, я бы сказал, коммерческая армия, а не военная… Они врезаются танковыми массами в наше расположение, они окружают нас. Примем их систему и скажем себе: если мы в тылу у них, то не мы окружены, а они окружены. Всё. И я бью немцев и буду бить. Они проиграют войну нам. Вопрос только во времени”.

За неделю до этого интервью командарм, для того чтобы поднять одну из своих дивизий в атаку (артиллерия по противнику отработала, а пехота подниматься в атаку не хотела), вынужден был лично проползти на передний край, подняться под огнем неприятеля во весь свой гренадерский рост, достать из кармана генеральской бекеши портсигар и закурить папиросу, молча стряхивая пепел и ожидая реакции залегшей пехоты. Люди смотрели на своего командарма и вставали. Встали все. Тут уж не было более или менее храбрых. В атаку пошли все и неприятельскую высоту взяли.

Тем не менее 29 ноября 1941 года Гитлер заявил: “Война в основном выиграна”. А 2 декабря во 2-ю танковую дивизию вермахта завезли вместо зимнего топлива и масла для танков — парадные мундиры для участия в параде на Красной площади в Москве.

Как же могло случиться, что за такой короткий промежуток времени враг прошел так далеко? Напомним себе: наше дело — не судить, не обвинять и не оправдывать, а понять, что и почему происходило именно так, а не иначе?

22 июня 1941 года пятимиллионная группировка вермахта, состоявшая из 200 танковых, моторизованных и пехотных дивизий, вторглась на территорию СССР. В их составе около 5000 самолетов, 4000 танков, более 43000 орудий и минометов.

Ей противостояла группировка советских войск численностью 2,8 млн человек, состоявшая из 177 расчетных дивизий в пяти западных военных округах. В их составе более 8000 самолетов, 10000 танков (в том числе более 1300 КВ и Т-34), более 43000 орудий и минометов.

С точки зрения сухой бухгалтерии, вполне достаточные силы для обороняющейся стороны. Если не учитывать некоторых деталей.

Первая. Вермахт в 1939 году имел численность 4,6 млн человек. К 1941-му нарастил численность до 8,5 млн человек. Красная Армия 1939 года — 1,9 млн человек. К лету 1941-го — около 5 млн человек.

Вторая. Большинство дивизий вермахта имели опыт двух успешных кампаний: 1939 год — Польша, 1940 год — Франция. То есть большинство дивизий вермахта были сформированы не позднее, чем за два года до “Барбароссы”. В то же время из 177 расчетных дивизий западных округов Красной Армии только 21 дивизия к 22 июня 41-го имела полный комплект (около 14000 личного состава). Большинство остальных не досчитывали и до половины личного состава, а некоторые в процессе формирования не продвинулись дальше расквартирования штабов.

До 1938 года включительно во всех сухопутных войсках Красной Армии было всего 22 полностью развернутых дивизии. Где же было за полтора-два года набрать еще две сотни готовых и способных комдивов и многие сотни готовых командиров полков? И тех и других выковывает постоянная боевая подготовка в мирное время — годами, а в военное время — неделями, тем более что трудно выковывать боеготовые дивизии и полки вновь назначенными командирами.

Досадно читать переходящие из одного в другое сочинение по новейшей военной истории рассуждения историков и некоторых мемуаристов о том, что “умные” Тимошенко и Жуков предлагали “глупому” Сталину отдать директиву о приведении западных военных округов в полную боевую готовность пораньше, а он разрешил попозже. И поэтому, мол, произошла трагедия начала войны. Как будто приведение в состояние боеготовности — вопрос часов, а не месяцев и лет.

Только в 1939 году был принят Закон о всеобщей воинской обязанности, и армия перешла на трехгодичный срок срочной службы. Но как вы думаете: кого в армию призывали в первую очередь: колхозника от граблей и лопаты (трактора были только в МТС) или рабочего от станка? Военное производство в предвоенные годы росло огромными темпами (только в гитлеровской Германии в 1939 — 1941 годах мы приобрели около 10000 самых современных металлообрабатывающих станков), каждый рабочий-станочник или металлург был на вес золота, и армия не успевала учить и переучивать вчерашнего колхозника на новые танки и самолеты. Да, у нас было к началу войны 1300 лучших в мире танков Т-34 и КВ. Но на них было подготовлено только две сотни экипажей. В авиации дело обстояло не лучше.

На вопрос военного трибунала: “Почему ваша истребительная дивизия не выполнила требования директивы Генштаба о передислокации в ночь на 22 июня на полевые аэродромы и была уничтожена ранним утром бомбардировщиками люфтваффе?” арестованный комдив одной из авиадивизии, которых немцы разбомбили в первые часы войны ответил: “По списку в дивизии 140 летчиков, право самостоятельного пилотирования имеют 30, допуск к ночным полетам имеют трое, и я в том числе”…

Как вы думаете: кого легче подготовить к бою — танковый экипаж (Т-34 — четыре человека или КВ — пять человек) или “экипаж” стрелковой дивизии численностью в 14000 человек?

Вот характерный пример, ярко и точно показывающий ущербность бухгалтерского подхода к подсчету дивизий у них и у нас. 100-я ордена Ленина стрелковая дивизия, прошедшая жестокое горнило “незнаменитой” Финской войны 1939 — 1940 годов, в полном составе переброшенная накануне германского вторжения из Ленинградского в Западный Особый военный округ, с первых дней войны так мощно крушила немцев, что несколько раз оказывалась “на балконе”, когда ни справа, ни слева от нее никого из своих частей не оставалось и над дивизией нависала угроза окружения. И только по приказу свыше оставляла занимаемые рубежи. Именно она за отличие в Ельнинском контрударе в августе 1941-го стала 1-й гвардейской дивизией Красной Армии, а позже — 1-м гвардейским мехкорпусом.

Второй, не менее характерный пример. 63-й стрелковый корпус под командованием генерала Леонида Петровского из состава Приволжского военного округа в составе трех кадровых подготовленных и укомплектованных пехотных дивизий: 61- й (пензяки), 167-й (саратовцы) и 154-й (ульяновцы) с тремя гаубичными полками в ночь на 13 июля 1941 года скрытно переправился через Днепр в верхнем течении, отбил у ошарашенных немцев Рогачев и Жлобин и на целый месяц задержал группу армий “Центр” на её пути к Москве. Корпус задержал движение на восток семи танковых, моторизованных и пехотных дивизий вермахта, направленных на его уничтожение. 31 июля комкор 63-го СК генерал-лейтенант Петровский получил приказ на отвод корпуса на восточный берег Днепра, а сам комкор — на вылет из района боевых действий и принятие под командование 21-й армии. Но комкор Петровский не мог бросить корпус в критической ситуации. С самолетом, присланным за ним, отправил тяжелораненого бойца, а сам остался с войсками до окончания обратного форсирования Днепра и погиб в окружении.

Третий, не менее важный пример. 5-я армия Юго-Западного фронта ни чем не отличалась по своему составу от других армий войск прикрытия, но её войсками командовал один из самых талантливых полководцев 1941 года генерал-майор Михаил Потапов (“правая рука” Георгия Жукова на Халхин-Голе). Командарм Потапов, не дожидаясь приказов сверху, привел войска армии в полную боевую готовность еще накануне 22 июня. Его армия с первых дней войны вела активные маневренные действия, нанося противнику ощутимый урон, не оставив при отступлении ни единого батальона, ни полка и не теряя управляемости. И не вина, а злая военная судьба командарма сложилась так, что 20 сентября раненый и контуженый генерал в бессознательном состоянии был взят в плен. Его искусство в проведении операций по сдерживанию превосходящих сил противника по сей день изучается в военных академиях многих стран мира. Его талантом и мужеством восхищались после войны как его соратники: Жуков, Рокоссовский и Баграмян, так и его противники: Гудериан, Гейдель и Гальдер. Сам Гитлер в летние месяцы 41-го трижды издавал приказы о “немедленном уничтожении 5-й армии русских”.

Непреходящая важность этого факта состоит в том, что русский, советский солдат, если он был обстрелян, обучен, элементарно обеспечен необходимым для боя и жизни, если его вел в бой (не посылал, а вел, как Рокоссовский) твердый, знающий командир — этот солдат при защите своего Отечества равных себе не имел!

Начавшаяся Великая война была войной моторов. Для победы в ней мало было иметь хорошие танки и самолеты, хороших танкистов и летчиков. Нужны были в не меньшей, а может быть, и в большей степени — автомобили как средство доставки боеприпасов, топлива и продовольствия к ведущим маневренные боевые действия частям, да и для перевозки пехоты, чтобы не сильно отставала от рвущихся вперед танков.

Наступающая на нас пятимиллионная группировка вермахта имела на вооружении 500000 автомобилей разных типов. Вся пятимиллионная Красная Армия от Бреста до Владивостока имела на вооружении 100000 автомобилей. Представьте себя на месте командира танковой дивизии, у которого на вооружении полтысячи танков и всего десяток бензовозов. Как далеко может наступать такая дивизия без постоянного подвоза солярки и снарядов?

Вот строчки из письма Бориса Лукашова, пережившего оккупацию мальчишкой школьного возраста: “Немецкий солдат — это в основном промышленный рабочий одной из самых образованных наций мира. Технарь. Наш красноармеец — хорошо владеющий косой и вилами колхозник. Война же была — войной моторов. Я не видел ни одного подразделения у немцев, идущего пешком: грузовики, мотоциклы, гусеничные вездеходы… Кстати, на грузовиках всей Европы — французских, чешских и т.д. В ходе войны эти преимущества стали постепенно сходить на нет. Но при любом раскладе мы были обречены на первоначальные неудачи. Против всей Европы трудновато устоять”.

Такое понимание 1941 года на голову выше попыток свести причины трагедии к субъективным факторам — ложной политике, просчетам в военном строительстве, ошибкам и прочее.

20 ноября 1941 года Гальдер записал: “В моей бывшей 7-й пехотной дивизии одним полком командует обер-лейтенант, батальонами командуют лейтенанты”. 22 ноября командующий группой армий “Центр” фельдмаршал Федор фон Бок доносит в ставку Гитлера: “Войска совершенно измотаны и не способны к наступлению. Создалось такое положение, когда последний брошенный в бой батальон может решить исход сражения”. Надежды на победу у немцев ещё оставались, ведь среди погибших и плененных защитников Москвы попадались и ополченцы в гражданской одежде и курсанты военных училищ… Значит, резервы у русских на исходе. 2 декабря Гальдер записал в дневнике: “Россия достигла предела своих возможностей. Подкреплений у них больше нет”.

Ни Гитлер, ни Гальдер не подозревали, какая могучая сила идет на них из заснеженной Сибири и с Дальнего Востока!

Самым прозорливым из фашистской верхушки оказался главный хозяйственник гитлеровского “евросоюза” Фриц Тодт. В тот самый день, когда Гитлер заявил о завершении войны, он сказал: “Мой фюрер, война с русскими проиграна, нужно искать политическое решение”. Правда, долго после этого он не прожил.

Главный итог 1941 года заключается в том, что Гитлер, заявив 29 ноября о том, что война в основном закончена, оказался неправ. Война по-настоящему, по-русски — только начиналась. Всего лишь через неделю в 3 часа утра 5 декабря при 30-градусном морозе на изнуренных полузамороженных “гансов” обрушился мощный удар сибиряков и дальневосточников, одновременный и на широком фронте: от Калинина на севере до Ельца на юге. Немцы дрогнули и побежали. Только недостаток техники и боеприпасов у нашей армии и драконовские меры, предпринятые Гитлером в вермахте, остановили бегство немцев в 100 — 300 километрах от Москвы. В 1945-м на допросе гитлеровский генерал Йодль показал: “Гитлер раньше любого другого человека понял, что после катастрофы под Москвой победы в войне с русскими быть не может”.

Юрий Алябьев, полковник, участник боевых действий.

Юрий Алябьев Общество 03.04.2020 177