Общество

Подарок

Когда началась война, мне только исполнилось четыре года. Семья была большая — семь детей. Старшую сестру Людмилу мобилизовали в прифронтовую зону Финляндии на восстановление железных дорог. Домой она вернулась уже после войны. Семнадцатилетняя Валя пошла работать на эвакуированный в Сталинск алюминиевый завод. Шестнадцатилетняя Галя шила форму для армии. Десятилетняя Августа уже работала в колхозе на прополке. Я с семилетним братом Сашей помогали чем могли, в основном нянчились с шестимесячной сестренкой Анфисой, которая вскоре умерла. Наверное, от голода.

Сколько себя помню из детства, всегда хотел есть. Через нашу деревню Федоровку то и дело шли беженцы с детьми, тоже голодные. Иногда останавливались и жили в нашем доме, мы делились последними крохами. Мама, уходя на работу, всегда наказывала: “Если попросят милостыню, отдайте, что есть. Мы дома, у нас есть крыша над головой, а у них и этого нет”.

Если описать, что мы пережили за годы войны, получится большая книга. Расскажу лишь об одном случае.

Как я уже говорил, мне все время хотелось есть. Ели все, от чего нельзя было умереть сразу. Но даже лебеды на всех не хватало. Из нее мы варили суп: вода, картошка (если была), лебеда и соль. Самым желанным блюдом тогда были для нас “тошнотики”. Перемерзшую картошку, которую находили в полях весной, мыли и толкли до тестообразного состояния. Лепили тонкие лепешечки и пекли их на сковороде на каком-нибудь жире. Нет жира? Тогда на воске, лишь бы не пригорали. Вкуснятина… Помню, в 43-м к Пасхе мама добавила в “тошнотики” муку и даже яйца. После этого я ничего вкуснее в жизни не ел. А мой друг Колька говорил, что “тошнотики” пахнут рыбой.

Так вот, той весной 43-го я с ведром полез на крутую гору, где было картофельное поле СибЛАГа (сибирские исправительные трудовые лагеря для спецпоселений и заключения). Не знаю, за что там люди сидели. Были две мужские зоны и женская. Охраняли их солдаты с овчарками, которых я страшно боялся. Но голод гнал… С трудом взобрался на вершину, огляделся, никого не видно. Стал искать и собирать гнилую картошку. Увлекся, забыв про “конспирацию”. Вдруг уперся во что-то лбом. Испугался, аж зажмурился. Поднимаю глаза — передо мной молодая женщина. Хотел убежать, но, запнувшись чунями (шахтерские калоши на толстой резине), которые у меня были примерно сорокового размера, упал. Женщина подхватила меня, крепко прижала к себе. Ну, думаю, пропал. Сейчас в лагерь к охране уведет. Захныкал, она неожиданно тоже заплакала. И давай целовать мою грязную физиономию. Потом встала, высокая, мне показалось, очень красивая, хоть на ней и были темная фуфайка и черная длинная юбка. Она вытряхнула из моего дырявого ведра набранные гнилушки и насыпала из своего ведра хорошую картошку. Подхватив меня вместе с ведром на руки, быстро донесла до края поля, чмокнула на прощание и, повернув в сторону деревни, слегка толкнула в спину: “Беги скорей, а то охранники меня накажут”.

Вечером я рассказал маме о доброй красивой тетеньке, которая поцеловала меня и дала целых полведра картошки. Мама тоже заплакала, поцеловала меня и объяснила, что, наверное, у этой тети тоже есть где-то свой дом и такой же мальчик, как я. Наша мама была очень доброй и все понимала.

Прошло 77 лет. Целая жизнь. А случившееся помню до мельчайших подробностей. Если бы умел, я бы нарисовал ту женщину. А было мне на ту пору шесть лет.

Владимир Безматерных, ветеран труда, шахтёр.

Владимир Безматерных Общество 20.03.2020 92